Улеб Твердая Рука - Игорь Коваленко

Догнал Боримко соратников. Святослав пожурил молодого воина, что задержался на Днестре сверх дозволенного, но наказывать не стал. Боримко ведь исполнил просьбу Твердой Руки, своего славного земляка, в котором княжич души не чаял.

Улеб и Боримко ехали рядом. Бесконечны расспросы первого, терпеливы ответы второго. Ни на шаг не отлучались друг от друга, все не могли наговориться о Радогоще, все вспоминали минувшее детство, все о будущем грезили.

Мерно стучали по широкому тракту копыта коней. Ровными рядами поблескивали начищенные шишаки шлемов. Развевались разноцветные косицы на копьях. Полыхали червленые щиты за спинами.

Тепло и солнечно вокруг. Налились соком гроздья тучных виноградников на крутых склонах, плоды айвы благоухали, вдали дышали прохладой непроходимые горные пущи, а земные впадины были устланы цветами.

— Ой ликовал наш вещий, как услыхал, что я тебя отыскал! — в сотый раз рассказывал Боримко.

— Это я тебя отыскал, — замечал Улеб.

— Кто кого — одна радость! Петря меня прямо в медушу пихнул, а там пива-а-а!.. Три дня голова гудела. Потому и задержался.

— Руды у наших хватает?

— Добывают помаленьку.

— Где?

— А за речкой у тиверцев.

— Кузнь идет хорошо?

— Каждое седьмое утро снаряжают повоз. Живут, не мрут. Не только Фомка-коробейник зачастил, множество их, менял, заглядывает.

— Я вернусь, лучше будет, — приговаривал Улеб мечтательно.

— Известно, — согласился Боримко, — ты большое подспорье.

— Знаю сокрытый клад в Мамуровом бору. Там железа в болоте полным-полно. Без меня, поди, накопилось.

— Я бы тоже домой помыслил, да привязался к войску — не оторвать. Да… Кифа, дружка твоя, приглянулась всем. И про Улию, конечно, только и пересуды. Петря сызнова колесо от телеги поднял на стреху. Пусть всяк видит: есть в избе девица на выданье. Верит, что привезешь ее.

— Отыщу, если жива, — молвил Улеб.

— Хоть и на чужбине, а жива. Жива!

— Жива, — повторил Улеб. И сказал вдруг недовольно: — Понапрасну батюшка колесо поднял напоказ, она уж засватана.

— Я рассказывал в Радогоще про Велко, — подмигнул воин, — объяснил все по чести. Петря взгромоздил колесо для виду только, на радостях. Ты не бойся, вещий не воспротивится, отдаст дочку за чеканщика, коли люб он ей. — Боримко залился смехом. — Бедный Петря! Сколько ртов-то навалится сразу! И ромейка тут, и булгарин, и своих двое! Вот счастливцы! Две невиданных свадьбы гулять уличам!

— А и правда! — рассмеялся и Улеб. Но вдруг уже озабоченно: — Быть бы этому.

Пересекли вброд дунайский приток Серет и направились вверх по левому берегу великой реки. В пути прибился к ним небольшой отряд угров на высоких тонконогих лошадях с притороченными к седлам связками дротиков, с диковинно изогнутыми, непомерно большими луками на плечах, с овечьими лихо заломленными шапками на головах, сдержанные в словах и порывистые в чувствах, как все горцы.

На булгарской земле повсюду селяне собирали фрукты в полудиких садах, били дичину, вялили и солили мясо и рыбу на зиму. Подобно крестьянам трудились, копошась в скудных наделах, монашеские общины.

Прохладным полднем пришли в Переяславец, запруженный разноязыким воинством. Там и свиделись наконец Улеб из Радогоща и Велко из Расы.

Время было тревожное. Готовились к битвам. Шли учения, маневры, выгуливались, набирались сил табуны боевых коней, изготавливалось и оттачивалось дополнительное оружие, шились стяги, плелись и ковались щиты, пополнялся провиант. Встретиться с прославленными армиями Византии — дело нешуточное. Всякий то понимал в дружине неистового Святослава, решившего дать бой ромеям.

Улеб и Велко обнялись по-братски крепко и молча. Затем рассказали друг другу о пережитом, обстоятельно обсудили задуманное.

В нелегкой службе прошла зима, лето. А осенью, раздобыв необходимое снаряжение и опять же до поры простясь с товарищами, отправились побратимы пешком в далекую Фессалию, поскольку были убеждены, что Улия по-прежнему томилась там.

Не досужья прогулка в чистом поле. Случались стычки, погони. Иной раз и отсиживались: рисковать нельзя. Акриты в пограничных городах были бдительны как никогда. Тучи сгущались на рубежах. Аристократы жаждали бойни, лелея надежду на захват новых земель. Простые же люди, особенно земледельцы, уставшие от слишком частых опустошительных передвижений своих и чужих войск, со страхом ждали лишений, которыми всегда чреваты для них войны господ.

Твердая Рука и Велко не имели проходных листов. Как ни старались быть осторожными, как ни пытались избегать лишних столкновений, а все же доводилось им прокладывать путь мечом и стрелами сквозь заставы на дорогах. Да и разное бывало. Там выручат обездоленного, там спасут, уж такие они сроду, Улеб и Велко, что не могли пройти мимо вопиющей несправедливости или чьей-то беды.

В народе появились были и небылицы о благородных скитальцах и похвальных их поступках, а в среде богачей и насильников поползла злобная молва о двух таинственных и неуловимых варварах-смутьянах, Твердой Руке и Метком Лучнике.

Пешком, известно, какая резвость. Да к тому же еще с постоянной оглядкой и приключениями.

Теплой византийской зимой они все-таки добрались до Фессалоники, где приобрели лошадей в обмен на серебряные слитки из числа полученных в свое время от Святослава вместе с напутствиями. В седле больше приметен, зато верста чудится шагом. Верхом они отправились в имение Калокира.

— Увезу ее в Расу, — мечтал булгарин.

— В Радогощ поедет моя сестрица, — перечил росич, — только там ее дом и отрада.

— Ну уж нет! Мы с ней условились!

— Мало что вы уславливались. Я поклялся вернуть ее уличам.

— А я поклялся вернуть ей волюшку! — кипятился чеканщик. — Ты-то кто ей?

— Братец родной.

— А я суженый! Ох, не погляжу, что ты…

— Договаривай! Договаривай! — Улеб взорвался. — Иль забыл, что я Твердая Рука!

— А я Меткий Лучник!

— Да я!.. — Улеб даже лошадь попридержал. Но вдруг подавил в себе негодование. — Слушай, Велко, довольно нам ссориться. Сестрица поедет куда пожелает.

— Мы с нею навеки, знаю.

— Вот и будешь вместе с нами на Днестре.

— Лучше ты вместе с нами в Расе.

— Сама порешит, как быть.

— Ну и посмотрим.

Обоих подстерегло ужасное разочарование в первый же день пребывания у злополучного кастрона. Улии в нем не оказалось. Кого из добрых людей спроси, все в один голос:

— Красивую невольницу хозяин забрал к себе. Давным-давно присылал слугу за Марией.

— Где, где Калокир? — переспрашивали.

— Бог его знает, где-то в армии, — отвечали, — сам сюда вовсе перестал наведываться. Лишь как-то нагрянули издалека воины с его приказом, перебили тут некоторых, а главного их, Блуда, связали и уволокли.