Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том II - Дэн Абнетт

— Эти эльдары не такие технологически продвинутые как те, с кем я сражался, — он скривился. — И как они так легко поработили аборигенов?

— Мы обнаружили, что в джунглях живут люди, — сказал Вулкан, — пока несколько тысяч, но скорее всего больше. Я не видел воинов в племенах. Полагаю, что это простой народ, нуждающийся в нашей защите.

— В любом случае, мы должны беспокоиться об эльдарах, — в голосе Мортариона появилось пренебрежение. — На ледяных равнинах есть аборигены, но моё внимание приковано не к ним.

Презрение к человеческой слабости шло из каждой поры Повелителя Смерти. Вулкан ощутил стыд от того, что его собственные чувства к обитателям джунглей не так уж сильно отличались.

— Сейчас я должен согласиться с братом, — сказал Феррус. Он повернулся к Вулкану. — Этот мир полностью захвачен. Даже самые удалённые уголки не свободны от порчи ксеносов, и пока это не изменится мы не можем себе позволить отвлекаться. Будь внимателен, брат, но пусть люди сами себя защищают. Это всё.

Гололит погас, указывая на конец разговора. Вулкан склонил голову в знак принятия приказа Ферруса и обнаружил, что стоит в армейском штабном шатре, а на пороге терпеливо ждёт Нумеон.

— Какие новости? — настроение примарха было угрюмым.

Приближённый отсалютовал со всей своей знаменитой чопорной формальностью и сделал три шага в шатёр.

— Разведчики армии обнаружили точку пресечения, милорд. Они передают координаты.

Вулкан уже выходил из шатра. Стоявшие на страже снаружи фаэрийские солдаты спешили убраться с пути примарха.

— Готовь легион. Мы выступаем.

Нумеон следовал за ним по пятам, — Мне вызвать "Грозовые птицы"?

— Нет. Пойдём пешком.

Снаружи когорты армии сжигали тела чужаков. Странно, но некоторые аборигены собирались по кроям огромных костров и плакали на руках друг друга. Они потеряли всё, жизни и дома, и оказались посреди войны, которую не понимали.

Нумеон говорил про сочувствие. Но сейчас Вулкан чувствовал лишь одиночество. Он чувствовал себя изолированным даже от братьев, кроме Гора. Их дружба была близкой. В Магистре Войны было что-то очень благородное и самоотверженное. Он пробуждал верность в окружающих как никто другой и обладал ощутимой аурой обаяния. Возможно поэтому Император выбрал Магистром Войны его, а не Сангвиния. Вулкан относился к Гору как к старшему брату, на которого стоит равняться, которому можно доверять. Как бы он хотел сейчас с ним поговорить. Вулкан ощутил сумятицу в душе и вновь захотел вернуться на Ноктюрн. Возможно его изменила долгая война. Лицо примарха посуровело.

— Выжжем эльдаров.

Глядя, как струи дыма поднимаются в небо, Вулкан вспоминал время, когда он ещё не знал ни о звёздах, ни о планетах, ни о воинах в громовых доспехах, которым суждено стать его сынами.

Сильные руки работали над раскаткой, черпали сверкающий оранжевый металл и придавали ему угодную кузнецу форму. Руки покрывали мозоли — следы долгих часов работы перед огнём. Шершавые пальцы сжимали старую рукоять молота, который вздымался и опускался, обрушиваясь на раскалённое железо, пока не придал ему коническую форму. Кузнец обработал металл с другой стороны, и он стал наконечником.

— Дай мне клещи…

Кузнец протянул руку — жёсткую, как выдубленная шкура. Под сажей её покрывал здоровый загар, полученный во время поиска драгоценных камней на арридийской равнине. Он взял протянутый инструмент и поднял им наконечник копья. Шипящее облако пара поднялось, когда раскалённый металл прикоснулся к поверхности воды в бочке. Оно напомнило сыну гору Смертельного Огня, которая громко храпела во сне и душила небо, выдыхая дым.

— Она — кровь из сердца, — однажды сказал ему отец. Сын помнил, как ему едва исполнился год, а он уже был выше и сильнее любого в городе. Стоя на склоне горы они наблюдали, когда она выплёскивает и изрыгает свой гнев. Сначала мальчик хотел бежать, не из страха за себя — в этом отношении его воля была железной — но потому, что он боялся за отца. Н’бел успокоил мальчика взмахом руки. Прижав ладонь к груди, он сказал сыну сделать то же самое, — Почитай огонь. Почитай её. Сынок, она — жизнь и смерть. Наше спасение и наш рок.

Наше спасение и наш рок…

Таков был порядок вещей на Ноктюрне.

На древнем языке это значило "тьма" или "ночь", и воистину мир был погружён во мрак, но другого дома он не знал.

Через несколько мгновений клубящийся пар рассеялся, и Н’бел поднял наконечник из бочки и передал сыну.

Он всё ещё был невероятно горячим, жар кузни ещё не исчез.

— Видишь? Вот новый наконечник для твоего копья, — от улыбки по лицу кузнеца пошли морщины. Круги сажи окружали добрые глаза, а исхудалые щёки покрывал слой пепла. Шрамы-клейма покрывали лысую макушку. — Уверен, ты убьёшь им много заурохов на арридийской равнине.

Сын улыбнулся в ответ.

— Отец, я и сам мог его сделать.

Н’бел чистил инструменты, смывая гарь и копоть. В кузнице было темно, чтобы можно было лучше видеть температуру металла и судить об его готовности. Воздух пропитался запахом гари и сгустился от жара. Но это не угнетало, а лишь воодушевляло сына. Ему здесь нравилось. Здесь сын был в безопасности и обретал покой, который не сыщешь нигде на Ноктюрне. Едва заметные во мраке инструменты отца рядами висели на стенах и лежали на всевозможных верстках и наковальнях. У сына были сильные руки, и здесь в кузнице и мастерской он находил им лучшее применение.

Н’бел продолжал смотреть на свою работу и не замечал мимолётных раздумий сына.

— Я лишь скромный кузнец. У меня нет ни способностей творцов по металлу, ни мудрости шамана земли, но я всё-таки твой отец, а отцы любят что-то делать для любимых детей.

Сын нахмурился и осторожно подошёл к старику.

— Что-то не так?

Недолго Н’бел чистил инструменты — плечи его опустились, и кузнец вздохнул. Он положил молот на наковальню и посмотрел сыну в глаза.

— Мальчик мой, я знаю, что ты пришёл узнать.

— Я…

— Не стоит это отрицать.

На лице сына отразилась боль из-за тревоги отца.

— Я не хочу навредить тебе.

— Знаю, но ты заслуживаешь правды. Я боюсь лишь только того, что она будет для тебя значить.

Сын положил руку на плечо Н’бела и осторожно взял его за подбородок. Рядом с нависшим над ним сыном кузнец казался ребёнком.

— Ты вырастил меня и дал мне дом. Ты всегда будешь моим отцом.

Слёзы полились из глаз Н’бела, и он вытер их прежде, чем отстраниться от сына.

— Следуй за мной, — сказал Н’бел, и они вместе пошли к задней стороне каменной кузницы. Сколько помнил сын, там стояла старая наковальня под кожей. Н’бел сорвал её и бросил на пол. Ржавчина покрывала поверхность тяжёлой наковальни, и сын поразился при виде такой ветхости. Кузнец же едва обратил на это внимания, упёршись плечом в красный металлический бок. Он напрягся, и наковальня сдвинулась — чуть-чуть.

— Я вырастил сына-великана не для того, чтобы самому поднимать все тяжести, — Н’бел скривился. — Как насчёт помочь старику?

Сын, пристыжённый тем, что он просто стоял и смотрел, присоединился к отцу, и вместе они сдвинули огромную наковальню. Он едва ощутил тяжесть — сила рук была невероятной и наполняла все мускулы и сухожилия, но простой труд вместе с отцом радовал душу.

Н’бел вспотел и провёл рукой по лбу.

— Да, я точно был сильнее… — он тяжело вздохнул. Напряжение вернулось, когда он показал на квадратное углубление в полу. — Вот…

Несмотря на толстый слой сажи и пыли сын понял, что когда-то это был люк.

— Он всё время был здесь?

— Я благословляю день, когда ты пришёл к нам, — ответил кузнец. — Ты был и остался чудом.

Сын посмотрел на отца, но тот молчал. Он склонился и ощупал края углубления. Пальцы нашли опору, и сын показал силу, которой не было ни у кого другого в городе, подняв огромный каменный булыжник. Несмотря на вес он осторожно его поставил и затем уставился в тёмный туннель, ведущий вниз.

— Что там?

— Сколько я тебя знаю, ты никогда не показывал страха. Ты не дрогнул даже перед подгорными драконами.

— А сейчас боюсь, — честно признался сын. — Теперь, когда я стою перед ней, я не уверен, что хочу узнать правду.