Загадка Прометея - Лайош Мештерхази

Следовательно, легенда намекает лишь на то, что действительно имело место: отправление на войну не обошлось без проволочек и проблем. Поначалу главным вербовщиком был Нестор, ему хотелось как можно скорее вновь свидеться с вложенными в предприятие деньгами, и не только по скупости, но и потому, что в его городах сложилась особенно тяжелая ситуация. Позднее к нему присоединился Одиссей: «Если уж меня втянули, так и другие не отвертятся!» Они стали агитировать на пару. Сборы в Арголидском заливе длились, вероятно, полгода, самое большее — десять месяцев. Столько еще могли выдержать, не взбунтовавшись, те, кто томился в ожидании. (Да и бунтовали под конец. Не удовольствия же ради согласился Агамемнон принести в жертву свою дочь!) Во всяком случае, эти полгода или десять месяцев были полугодием или десятью месяцами лихорадочной дипломатической и организационной работы.

Но к чему я пересказал вкратце такое множество общеизвестных фактов? Просто все это имеет непосредственное отношение к раскрытию загадки Прометея. Которая теперь, по ознакомлении с историческим фоном и общей атмосферой, вероятно, и не столь уж сложна.

Когда Прометея выселили из дворца, ему, как я уже говорил, назначили определенную годовую ренту. В результате инфляции реальная ценность этой ренты постепенно весьма уменьшилась. А государственная казна обычно такого рода ренты не увеличивает. Особенно если о том не просят, точнее: не торопят, и достаточно веско. Не думаю, чтобы Прометей ходатайствовал о пересмотре. Да он и не слишком разбирался в денежных делах, наверное, даже не сам их улаживал, для этого — и вообще для ведения хозяйства — был у него среди слуг главный прислужник, ключник, эконом, что-нибудь в этом роде.

К власти пришел Фиест. С Прометеем он знаком не был и познакомиться не спешил — за краткое время правления забот у него хватало, да и дел было невпроворот с теми, кого именуют «представляющими интерес», «важными» придворными лицами. А что Прометей практически не мог считаться представляющей интерес и важной особой, было уже очевидно. К тому же Фиест, взяв курс на дефляцию, не разбирал платежи по пунктам, а запретил какие бы то ни было выплаты из казны одним махом. Позднее, правда, как это обычно бывает, кое-какие запреты пришлось ему снять. Дело Прометея, очевидно, не подходило под рубрику тех, пересмотр каковых был в интересах государства. То есть Прометей не получал ничего в течение нескольких месяцев.

Пришел Агамемнон, вновь открыл шлюзы военной конъюнктуры. Иначе говоря, платежи опять потекли из казны рекой. Естественно, однако, что в таких случаях представляется новый список. Вокруг дворца толкался легион претендентов на ренту, тех, кто имел заслуги при Атрее, кто был противником Фиеста, поскольку Фиест не платил. Мы не сомневаемся: Прометея среди них не было. Не было и главного его слуги, или как он там именовался; каким бы большим господином ни чувствовал себя этот слуга в доме и в саду Прометея, в миру-то он оставался всего-навсего рабом, как же было ему показаться во дворце! Вспоминал ли Агамемнон о Прометее? Когда было время. Но было ли у него время? В те-то годы?! Конечно, иной раз Прометей действительно приходил на память молодому царю — он не мог не знать, что бог изготовляет у Кузнеца самые люксовые , как говорится, военные доспехи. (Быть может, и сам кое-что у него заказывал.) Но приходило ли, могло ли вообще прийти ему в голову, что Прометей без малого нищий и что, не приглашай его Кузнец к обеду, он просто голодал бы?

Совесть у Агамемнона была чиста; перед историей она и правда могла быть чиста, по крайней мере в этом вопросе. Он знал: Прометей получил дом, сад, слуг и ренту — все, что положено самым почетным ветеранам. Да, он отлично помнил это постановление. Разве мог бы он вообразить, что главный слуга Прометея — увидев, как по-детски беспомощен его хозяин в материальных делах, — уже продает, относит в залог обстановку усадьбы, чтобы оделить домочадцев хотя бы тарелкой каши. (Остатки домочадцев — ибо тех, без кого можно было обойтись, он давно уже объявил «беглыми», сдал в рабочие отряды.) Вскоре в доме оставались одни лишь голые стены. Итак, Прометей — хотя вряд ли отдавал себе в этом отчет — бедствовал.

И старился. Да, старился. Если бы он не старился, это бросилось бы людям в глаза, показалось бы чудом. И следовательно, мы бы знали об этом . Миф непременно поведал бы, пусть наделив его другим именем, о старике, который совсем не старился, хотя и был очень стар.

Итак, Прометей старился. Начал сутулиться, медленней стала походка, затрудненней дыхание. Лицо высохло. Белки глаз и кожа на лице пожелтели, приобрели зеленоватый оттенок.

Был, однако, во дворце человек — мне удалось все-таки в ходе моих изысканий до какой-то степени изучить микенцев, — был некто, чей острый, недобрый глаз разглядел положение и состояние Прометея. Как догадывается Читатель, я имею в виду Терсита.

Да, в ту пору Терситу довелось несколько раз видеться с Прометеем. В ходе общих сборов на войну и ему следовало позаботиться о своих доспехах; воспользоваться доспехами серийного производства при горбатой спине и разновеликих ногах он, разумеется, не мог. Оставалось делать их на заказ, а так как деньги у него водились, он мог позволить себе любую роскошь. И, значит, Кузнец мог передать его заказ Прометею. Таким образом, они должны были встретиться, когда Прометей снимал мерку, затем еще хотя бы однажды — для примерки и, наконец, когда доспехи были готовы. Как ни придирчив был Терсит, но работа Прометея, без сомнения, ему понравилась. Он не нашел в ней решительно никаких изъянов. Когда Терсит обрядился в обновку, никто, и даже он сам, не сказал бы, что он горбат. Его благодарность не знала пределов. Быть может, на радостях он даже подвез в тот день Прометея домой. Возможно, зашел и в дом на стаканчик вина (если у Прометея, правда, еще водилось вино), возможно, они простились в воротах, и Терсит сказал ему тут примерно следующее:

— Я ведь присматривался, сударь мой, как жил ты среди нас. Мог бы и посоветовать тебе кое-что, но знал: это дело пустое. Ты добрый бог, я же могу предложить тебе только злой совет. Но ты, может быть, и сам уже понял: доброта людей обижает. Она — как зеркало чистой воды: люди видят в ней себя. А они этого не любят. Вот ты постоянно у всех спрашивал одно и то же: для чего нужен огонь? Они же не понимали твоего вопроса, не понимали и того, что ты недоволен их ответами. А я вот прекрасно знаю, чем ты недоволен. Но поверь мне, ты ошибаешься! Поверь, они правы, когда говорят тебе: «Чтобы готовить на нем жаркое и приносить жертвы богам». Это самый искренний и при этом самый основательный ответ. Огонь с точки зрения внутренней политики нужен затем, чтобы мы готовили на нем себе пищу, с точки зрения внешней политики — чтобы приносили жертвы богам, а те оставили нас за это в покое. Ты ожидал, что однажды сыщется, наконец, этакий девственно-чистый юнец и выпалит звонкогласно: «Огонь и ремесла нужны затем, чтобы с их помощью мы стали такими же, как боги!» О дорогой господин мой! Ты живешь среди нас вот уж — сколько? — да лет двадцать… Как бежит время!.. У тебя была возможность узнать людей ближе. Ну разве же они не такие, как боги? Оглядись вокруг себя здесь и оглядись на Олимпе! Разве они не точно такие, как боги? Знаю, речь моя зла, если перескажешь кому-нибудь — отопрусь… А может, и не стоило тебе сидеть ради этого миллион лет, как ты думаешь?.. Право, еще неизвестно, кто из нас двоих любит людей больше. Ты, добрый бог, единственный добрый бог, или я, злобный Терсит, как меня все называют. Вот я уж никогда не стал бы людей подталкивать — будьте, мол, такими да будьте этакими. По мне, пусть остаются такими, какие есть. Они и так очень меня развлекают, развлекают безмерно… Ну, благослови тебя небо, еще раз спасибо за труд. И если могу хоть что-нибудь для тебя сделать…

Так он сказал, но ему и в голову не пришло действительно хоть что-нибудь сделать для Прометея.

Разумеется, знал о положении Прометея, видел его состояние и Кузнец. Он по-своему даже помогал ему — приглашал отобедать, а иногда — если работали допоздна и он не боялся жены своей — звал также поужинать. Однако видел Кузнец и другое. Ибо, как ни искусен был Прометей, но ведь тому, кто работает с огнем и металлом, как уберечься от царапин и ушибов!

И Кузнец заметил, не мог не заметить: если Прометей поранит кожу — не ихор течет из жил его, а нечто, очень и очень напоминающее кровь. И хотя Кузнец был равнодушен к политике, он все же слышал, что, если какой-либо бог — вместо нектара и амбросии — питается вином и хлебом, он теряет бессмертие. «Выходит, и вправду?..»

Он полюбил Прометея и охотно помог бы ему всерьез. Но ведь как это сделать тактично?

Кузнец увидел тряпицу, которой Прометей перевязал как-то пораненную руку, и припрятал ее. Потом отнес — возьмем самый простой, самый прямой путь — во дворец. И так уж давно приспело время предпринять хоть какие-то шаги перед соответствующими властями в интересах друга! Несколько дней спустя Прометея призвали во дворец. Сослались на какой-то указ по линии здравоохранения — неважно, на что именно, главное, повод нашли, — и придворный врач обследовал его с ног до головы. Обследовал и, разумеется, обнаружил, что нет никаких отклонений, все в полнейшем порядке. Затем опять позвали Кузнеца и сообщили: его подозрения небезосновательны, Прометей стал смертным. И к тому же смерть его не за горами: на печени злокачественная опухоль величиною с два кулака по крайней мере. Что делать, нельзя позволять какому-то орлу терзать себя в течение миллиона лет — такое ни для кого не проходит безнаказанно. Тогда Кузнец с данными медицинского осмотра на руках перешел в другое официальное учреждение, где имел важную и полезную беседу.