Сын земли чужой: Пленённый чужой страной, Большая игра - Джеймс Олдридж

Он явился около полудня. Закрыв за собой стеклянную дверь, как бы отгородившись ею от внешнего мира, он сел и задрал ноги на подоконник. На его обычно розовом лице лежал серый налет, вид у него был нездоровый, утомленный.

— Ну? — спросил он Руперта. — Что вы на это скажете?

— У вас этот фокус не пройдет, — ответил Руперт.

Фредди явно хотелось передохнуть, глаза у него были воспалены от бессонницы.

— Говорят, что безумие от вдохновения отделяет тонкая, едва приметная черта, — сказал он. — Значит, если я хочу доказать, что действовал по вдохновению, мне надо сохранять рассудок.

— Никто в семье не поверит, что вы действовали только по наитию, — заметил Руперт.

— Я нашу семью знаю лучше, чем вы, — презрительно огрызнулся Фредди. — Все согласятся. Я взвесил свои шансы на успех, и только Рандольф, Кэти и, пожалуй, вы окажете серьезное противодействие. Но я надеюсь вас убедить, что шаг этот неизбежен и даже выгоден.

— Неизбежен, признаю, — согласился Руперт, — но меня это не убеждает. Зачем отдавать свой капитал «Юнайтед Стейтс ойл» и «Фарбверке»? Зачем это вам, Фредди?

— Затем, что возможности такого концерна фактически беспредельны.

— Не спорю, — ответил Руперт, — но не вы будете им управлять.

Фредди сказал, что сейчас у него только одно желание — выпить; он вызвал миссис Ингрэме, попросил принести из зала совещаний бутылку водки, вермута и льда и никого сюда не пускать.

— А что еще вас беспокоит в этом деле?

— «Фарбверке», — ответил Руперт.

— Почему? Чем «Фарбверке» хуже Ройсов?

— Бросьте, Фредди! — возмутился Руперт. — Что такое «Фарбверке» и чем она занимается, мир узнал еще пятьдесят лет назад: у ее продукции давно печальная слава, а клеймо Нюрнбергского процесса так и не смыто с имени старого Хинкеля: это он производил газ для лагерей уничтожения и пользовался рабским трудом у себя на заводах.

— Не судите, да не судимы будете, — резко произнес Фредди. — Все мы одним миром мазаны. Вы видели наши доки в Шанхае и Кантоне до войны?

— Только мальчишкой.

— Тогда вы должны знать, что весь город Шанхай, например, был чем-то вроде концлагеря или гетто фирмы Ройсов и ей подобных. Весь международный сеттльмент существовал на рабском труде — мужчин, женщин, детей. Вас возмущает, что немцы зверски истребляли европейцев, а не черных или китайцев, вот и все, — жестко закончил Фредди.

— Может, вы и правы, — согласился Руперт. — Но зачем вам это вообще? Ройсам не грозит катастрофа.

— Не повторяйте глупой болтовни Рандольфа. Мы вот-вот сядем в лужу. Такая гигантская фирма, как наша, либо должна расширяться, либо вылетает в трубу. Третьего исхода быть не может.

Вошла миссис Ингрэме с водкой, вермутом и льдом; Фредди приготовил нам всем мартини и стал размешивать свой коктейль стеклянной палочкой. Он послал секретаршу за лимоном.

— Ладно, чего нам спорить, — сказал, поразмыслив, Руперт. — Но я хочу довести до конца то, ради чего я пришел к вам. Что теперь будет с моей сделкой на русскую нефть?

— Я как раз хочу об этом сказать, — начал Фредди воинственно. — Понимаете, я ведь воспользовался вашей затеей с русской нефтью, постройкой судов и союзом с Верокио, чтобы отвести глаза Бендиго и Наю и сбить их со следа.

Руперт поставил свой запотевший стакан на стол.

— У меня были такие подозрения, но я не хотел в это верить.

— Не думайте, что я вас просто обманывал, — поспешно вставил Фредди, глядя в залитое дождем окно. — Обмана не было. Но вы сыграли мне на руку, когда предложили сделку с русскими. Собственно, помогли мне не столько русские, сколько договор с Верокио, которым я смог прикрыть свои истинные намерения.

— В какой же мере это все-таки было обманом?

— Ни в какой.

— Скажите правду.

— Я же вам объясняю, как я использовал ваш проект. Единственные люди, не считая Рандольфа, которые были достаточно сильны и достаточно заинтересованы, чтобы сорвать мои переговоры с «ЮСО» и «Фарбверке» в самом начале, это Бендиго со своими нефтяными компаниями и Най со своими политическими кругами. Я боялся возбудить у них малейшее подозрение о том, что я договариваюсь с «ЮСО» и «Фарбверке». Стоило им узнать, что задумано дело таких масштабов, и они немедленно приняли бы контрмеры и провалили его. Я хотел втереть им очки, чтобы они думали, будто я затеваю скромную сделку с голландцами и итальянцами, а русской нефтью угрожаю только для отвода глаз.

— Ну, и помогло? — сухо осведомился Руперт.

— Как нельзя лучше, — с милой откровенностью признался Фредди. — Они, правда, понимали, что к сделке с русскими нельзя относиться серьезно, но все гадали, что именно я стараюсь ею прикрыть, и попали пальцем в небо.

— А почему вы мне не сказали правды?

— Это вынудило бы вас лгать.

— Вы имеете в виду мой разговор с Бендиго и Наем?

— Если бы вы тогда знали, что я замышляю, вы бы не смогли разыграть положенную вам роль.

— Хорошо, что я был хоть чем-то вам полезен. — Руперт, очевидно, не ожидал от Фредди такого коварства; его дружеским чувствам был нанесен жестокий удар.

— Не становитесь в позу обиженного. Я использовал вас так же, как вы использовали меня. Ведь вы вошли в дело только из личных интересов, связанных с русскими, правда?

— Пожалуй, правда. Но я вас честно об этом предупредил.

— Не становитесь в позу обиженного, — повторил Фредди. — Я хочу, чтобы вы меня поняли, Руперт. Вы — больше, чем кто-либо другой. Когда вся эта история уляжется, я хочу, чтобы вы со мной работали.

— А я хочу добиться заключения договора на продажу судов русским, — решительно заявил Руперт.

— Вот и хорошо! У вас сейчас больше шансов на успех.

— Почему?

— Най и Бендиго сделают все, чтобы помешать мне договориться с «ЮСО» и «Фарбверке». Они поднимут на ноги правительство, казначейство, пустят в ход деньги, политический шантаж — словом, раздуют скандал и ни перед чем не остановятся. Они не могут допустить такого объединения.

— Ну и что?

— Когда наше слияние будет одобрено правительством, все пойдет иначе. У вас есть только одна возможность провести сделку — суда за нефть — это поддержать меня.

— А как быть с междоусобицей в нашем семействе?

— Никакой междоусобицы нет, — раздраженно возразил Фредди. — Противиться будет только Рандольф. Остальные… — он пренебрежительно передернул плечами.

Руперт жестом показал на лежавшие перед ним газеты.

— А как вы преодолеете оппозицию прессы?

— Чепуха! — бросил Фредди. — Я выиграю. Может, не без труда, но в конце концов выиграю. Могу я на вас рассчитывать?

Руперт пристально поглядел ему в глаза.

— А почем я знаю, — сказал он, — что вы снова не сыграете на моей глупости или доверчивости?

Фредди резким движением опустил ноги на пол. С минуту он молчал, нахмурившись.

— Да, это была подлость, — проговорил он, наконец. — Но я ее искуплю.

В дверях он задержался.

— Я не шучу, Руперт, — объявил он торжественно. — Вам с Джеком не на что будет жаловаться. Даю честное слово, вы получите большую, ответственную работу, которая вас удовлетворит… — Он затворил за собой дверь, не договорив фразу до конца.

Руперт разлил остатки водки.

— Как вы на это смотрите, Джек? — задумчиво спросил он.

Лицо его было непроницаемо, а за всегдашним спокойствием чувствовались какой-то холодок, отчуждение и, по-моему, даже тоска.

— Все зависит от того, чего вы добиваетесь, — ответил я.

— Строго говоря, только договора на русскую нефть.

— А фирма?

— Ну, что касается фирмы, тут Фредди абсолютно прав, — проронил он небрежно. — Мне надо решить, что делать, если я его не поддержу.

— Чего вам беспокоиться, вы и так достаточно богаты.

— Вы думаете? — сухо осведомился он. — Должен сказать, что это мне все опротивело.

— Тогда почему бы вам на все не плюнуть? — снова предложил я. — Это можно сделать теперь или никогда.

— Пока еще не могу, — с трудом выдавил он сквозь зубы, хотя, по-моему, предложение Фредди не могло его оставить равнодушным.

Впрочем, как и меня.

Я все утро звонил Пепи, но там никто не отвечал. В обеденный перерыв я пошел к ней, она принимала ванну. Ей пришлось мокрой открыть мне дверь, и она стала ворчать, что из-за меня наследила на своем красивом ковре. Потом она снова надолго заперлась в ванной, а я ждал, пока она кончит возиться.

— Меня всегда тошнит от гнусного неистребимого запаха хлорки в полицейских камерах. Потом эту вонь никак не отмоешь, — пожаловалась она. — Разит даже от пищи. Все равно что жить в общественной уборной.

Она ничуть не удивилась, что я пришел, а ее влажные волосы и ненакрашенные глаза совсем меня обезоружили. В ней вдруг появилась какая-то беззащитность. Я спросил, что теперь будет, ее ведь однажды уже приговорили условно к тюремному заключению и в суде предупредили, что если еще раз арестуют, она отсидит положенный срок.