Избранное - Эрнст Сафонов

— Про орех, поди? — догадалась Мария.

— Про орех, — весело подтвердил Степан. — Токмо без рамы обошлись, ежели теперьча на будущее пригодится совет…

— Ох, дурень, — сказала Мария. — Пра слово, старый дурень. Себе забаву сыскал — ладно. Зять в Африке, посланный для большого дела, — он ему голову забивает! Орехом своим! Тьфу!..

— Ты не шибко… эт самое, ты не спеши, — по-прежнему весело отозвался Степан. — У меня тож, раскинуть… государственное дело! Есть просто какой-нибудь орех, а есть не просто…

Чуть было не выложил Марии всю тайну, однако удержался. Пока растение хоть с вершок росту не наберет, никому ничего не откроет.

Меж тем выбрались на луговину, и скоро, не доезжая Тарасовки, открылась та развилка, с которой слабо проторенная, травянистая дорога бежала по оврагу, к сизым ветлам Дувакина хутора. Мария, пониже надвинув белый платочек на глаза, пошла к сестре; Степан, покрикивая, погнал Орлика к сельсовету. И едва успел к началу. Человек тридцать мужиков и пять-шесть женщин среди них тесно заполнили просторное сельсоветское помещение, посверкивая нацепленными наградами, и сам председатель, Илья Ананьич Красноперов, был при наградах, украсив костюм серебром и бронзой медалей. Степан, пристраиваясь на краешек стула у двери, услышал продолжение его выступления:

— …надо было б в Доме культуры, но там полы после покраски сохнут, и в тесноте, как говорится, не в обиде. Разве кто из нас позабыл тесноту фронтовых землянок иль, давайте припомним, как после тяжелого марша валились вповал в каком-нибудь сарае, а то и прямо на снегу. Хотишь, значит, потом встать — шинель примерзла… Протерпели, выстояли, достигли торжества победы. Не кто-нибудь, а мы, фронтовое, что называется поколение Родины, хлебнувшее пороховой горечи до самых печенок. Я, товарищи однополчане… а мы все теперь однополчане, одного сводного фронтового полка, поскольку время старости списывает нас беспощадно, все меньше нас, я поздравляю, короче, товарищи, передавая слово тож военному товарищу, прибывшему к нам… товарищу майору, представителю районного военного комиссариата!

Полноватенький майор, поднявшись из-за стола, пригладил рыжие волосы на лобастой голове, откашлялся и твердым командирским голосом сказал, что ему выпала честь вручить ветеранам — участникам боев — памятные юбилейные медали.

Илья Ананьич называл фамилии — и майор, пожимая руки, передавал каждому из подходящих к нему коробочку с медалью и листок наградного удостоверения. Степан согласно алфавиту был в списке в самом хвосте, а потому пока с любопытством поглядывал на всю церемонию и на мужиков, из которых знал всех, но многих давненько не видывал.

Вот из рядов, задевая чужие плечи, выбрался к столу дувакинский житель Ипатьин, тоже Степан и тоже обрубленный на левую руку. Взял коробочку — и майор замешкался: рука у человека занята — как пожимать-то?.. Но нашелся: дотронулся до ипатьевского локтя, произнес, обращаясь ко всем:

— За каждой такой медалью своя, особая фронтовая судьба, свои, товарищи, воспоминания и переживания. Носите эти медали как подтверждение такой вашей особенной судьбы, засвидетельствованной памятью Отчизны.

Красиво выразился офицер военкомата — Степану понравилось; и когда сам был поднят и вышел к столу, переданную ему коробочку быстро сунул в карман пиджака, а освободившейся рукой с чувством пожал теплую, приветливую майорскую ладонь.

Илья Ананьич предложил:

— Выскажись, Степан Иваныч, по случаю события!

— Што сказать-то, — смешался Степан. Слова не находились. Выдавил: — Воевали, а кто не воевал? Всем не повезло. Ды нам-то ищо повезло — живые…

Вернулся на место недовольный собой: при всех попросили, а у него язык прилип… Тем более что тут же, получив награду, как по бумажке, без запинки, отчеканил Якушкин, бригадир тракторной бригады из Тарасовки. Его не просили — сам. Привычный — сколько лет депутатом, на сельхозвыставке в Москве «Жигулями» его премировали, грудь будто у маршала: для новой медали уже свободного местечка не осталось. Злой до работы человек, сам навроде железного трактора: начал борозду — не остановить.

И в разговоре такой же: не переломишь, не собьешь, свое докажет.

А он, Степан, — случай подвернулся — и тут себя не показал. Как будто б так, мелочишка, труха — но настроение сбило. С тем, когда все кончилось, и вышел из сельсовета.

Мужики, вывалившись табуном наружу, толпились у крыльца, закуривали, переговаривались и словно б чего-то ждали — смущенно, однако как должное. Илья Ананьич провожал майора до газика, уговаривал его, но тот, захлопывая дверцу, решительно ответил:

— Ни-как! График. Еще в трех сельсоветах сегодня провожу. Спасибо, но не получается…

И уехал.

Илья Ананьич, подойдя ко всем, развел руками:

— Вы на сегодня казаки вольные, а у меня служба в самом разгаре. Вы уж тут сами как хотите… лишь без шума…

Поднялся на крыльцо, толкнул дверь. За ним, отделяясь от толпы, двинулись каждый по своим делам директор школы, заместитель колхозного председателя, еще бригадир Якушкин…

Ипатьин, сплюнув окурок в траву, зычно сказал:

— Комсостав удалился, а мы, рядовые, на штурм магазина… как? Другие мнения имеются? Нет? Принимаю команду на себя. По три рваных с носа — идет? У кого меньше — все равно… Вали в картуз, славяне!

Сорвал Ипатьин с лысой головы кепку, бросил ее на крылечный приступок. И мужики, оживившись, начали класть в нее мятые рублевки, сыпать белые монетки. Пяти минут не прошло, как уже трое самых резвых бежали в магазин, а остальные гурьбой, неспешно, потому что были тут с палочками, и просто хромые без палочек, и один вовсе на костылях, — пошли на выгон, сообща посидеть там на зеленой молодой траве, по своей душевной потребности и никому не мешая.

— Не вороти морду-то, не вороти, — говорил Степан застоявшемуся Орлику, затягивая супонь. — Такую конференцию провели… песни спели, поговорили, помянули, поглядели друг на дружку… Хор-рошо. Куда деться — товарищи… и медали нам присвоили… Теперьча домой!

Заскрипела телега, выезжая из-под тенистых осокорей на дорогу, к которой близко жались палисадники Тарасовки. Солнце стояло еще высоко, время было послеобеденное — самый разгар дню. Ревели, обдавая жарким ветром и бензиновой гарью, машины. Степан не подгонял мерина — пусть себе…

Он даже вздремнул малость, пока лесом тащились; в освеженной сном голове рождались легкие приятные мысли: вот на награждение пригласили, не забыт, значит, не заброшен, а там официально с людьми встретился, затем полуофициально, на выгоне, где было не хуже, чем в сельсовете: сам послушал и его слушали… А на огороде… («кипит-т твое молоко!»)… на огороде-то баобаб росток дал. Полный праздник!

Подъехав к дому, он распряг Орлика; в избе снял пиджак, напился квасу, заправил пустой рукав рубашки иод ремень и пошел на «плантацию».

Земля под полиэтиленовой накидкой раскалилась, как сковородка, поставленная на огонь, и Степан испугался: не сомлел ли от такого жара росток? Но малыш по-прежнему остренько посвечивал своей белой головкой, которая за прошедшие часы стала вроде б потолще, уже походила на почку, на туго свернутый листок: вот-вот развернется, расправится…

«Накрывать опять, нет ли? — терзался Степан. — Солнце, духота… Но зять написал, што должно быть как в теплице — под стеклом. Этот самый… микроклимат».

И накрыл Степан снова. Однако так, чтоб провевало с боков, с отдушинами для циркуляции воздуха.

Потом он напоил Орлика, почитал газеты и журнал «Человек и закон», прихватил гвоздями «поющую» половицу в сенях, натаскал воды в кадушку под окном, прополол две морковные грядки… время не бежало — ползло. Вышел на крылечко посидеть-покурить и, может быть, что-нибудь придумать по причине выдавшегося свободного дня и отсутствия в доме Марии.

Тут он увидел, что по улице, загребая пыль сапогами, идет Виктор Тимофеевич Ноздрин, а с ним еще кто-то, незнакомый, молодой, в клетчатом пиджаке и узких светлых брюках, — из приезжих. Представитель из района, возможно. А Виктор Тимофеевич скорее всего ведет его к себе в дом перекусить…

Такой момент — как раз для разговора! И Степан забыв тут же, что хотел до поры хранить свою тайну, побежал к калитке, окликнул главного агронома:

— Погодь-ка, Виктор Тимофеевич!

— Чего тебе, старина? — остановился тот посреди дороги.

Степан подбежал, подал руку Виктору Тимофеевичу, затем незнакомому парню; вежливо спросил:

— Не задерживаю?

— Задерживаешь, — сказал Виктор Тимофеевич. — Что у тебя, Степан Иваныч?

— А эт вот товарищ…

— Этот товарищ из районной редакции, приехал писать про нас. Так в чем дело?

— Очень приятно. — Степан еще раз пожал руку приезжего и обратился опять к Виктору Тимофеевичу: — Вот интересуюсь я, категорически знать мне надо, что такое представляет из себя микроклимат…