Дочь палача и Совет двенадцати - Пётч Оливер

– Где этой ночью в Мюнхене может проходить бал? – Симон взглянул на Дайблера, но тот снова погрузился в раздумья и не ответил. Тогда он повернулся к Вальбурге: – Может, ты что-нибудь слышала?

– Хм, этот курьер говорил про какой-то праздник, – ответила Вальбурга. – Может, про этот праздник все и говорят… Я только сегодня на рынке слышала. Где-то за городом выстроили новый замок, и по этому случаю устраивают бал. Там будет сама курфюрстина, ведь это по ее просьбе курфюрст начал строительство. И она дала ему сказочное название.

– И как же называется этот замок? – с растущим нетерпением спросил Симон.

– Ну, курфюрстина назвала его Нимфенбургом. Как мифических нимф, обитательниц леса. Говорят, сегодня ночью все гости будут одеты как нимфы, фавны, сатиры и эльфы, – Вальбурга покачала головой. – Все будут в масках и костюмах, как на карнавале. А нам, простым людям, остается только смотреть!

– И вряд ли нас туда пригласят, – добавил Георг. – Так мы точно никого не разыщем. Тем более что все там будут в масках и костюмах.

– В масках и костюмах?

Симон стал лихорадочно соображать. Должен быть какой-то способ, они всегда его находили! Нужно что-то придумать, чтобы спасти Магдалену. Сейчас, немедленно! Времени не осталось.

Маски и костюмы…

Тут губы его растянулись в улыбке. Он взглянул на Вальбургу.

– Сколько тебе нужно времени, чтобы зашить пару костюмов?

Огни были повсюду, мерцали вверху и под ногами. Барбара куталась в шерстяной плащ, смотрела на крошечные точки, как они ширятся и растворяются в ночной тьме, и чувствовала себя словно под сводом мира.

– Нравится?

Валентин встал рядом и положил руку ей на плечо. Барбара не вздрогнул и не отстранилась, впервые за несколько лет.

– Это… восхитительно, – прошептала она.

Валентин рассмеялся.

– Я же обещал, что приведу тебя в особенное место. Только нельзя забывать высматривать пожары! Иначе Густль больше не пустит меня сюда. И прощайте, прекрасные виды…

Они стояли на колокольне Старого Петра, почти в пятнадцати шагах над крышами Мюнхена. Местный сторож, с которым Валентин водил дружбу, разрешил им подняться на верхнюю площадку. Рядом стояла жаровня, однако ночью было довольно холодно, и с севера задувал пронизывающий ветер.

Они уже были здесь днем, когда Валентин увел Барбару с площади, где выступали артисты. Даже при дневном свете вид был грандиозный, до укрытых снегом гор, казалось, можно дотянуться рукой. Теперь же над ними сияли звезды, а внизу горели огни города: свечи в богатых домах, очаги в трактирах и лампы стражников, обходивших улицы. Окрестности утопали во мраке, и Мюнхен казался пылающим островом посреди черного моря.

В этот момент Барбара поняла, почему девушек и юношей так тянуло в Мюнхен. Этот город обещал им свободу и новую жизнь, и так он был не похож на темные и душные захолустья, где они обитали… Захолустья наподобие Шонгау.

За последние часы Валентин познакомил ее с этой яркой стороной Мюнхена. Они прогулялись по Нойхаузенской улице, мимо приличных трактиров, церквей и монастырей, посмотрели на резиденцию и новые укрепления, в форме звезды охватывающие город. Валентин показывал ей уединенные сады и дворцы, людей в напудренных париках и женщин в муфтах и мехах. И рассказал, как Мюнхен стараниями курфюрстины Аделаиды Генриетты стал открыт большому миру.

Валентин, как всегда, был очень добр, и Барбара вновь смогла отвлечься от своих забот. Он ни разу не заводил разговор об этом, но она чувствовала, что пришло время обо всем ему рассказать. О Конраде Неере, о замужестве, на котором настаивал отец, и прежде всего о нежеланном ребенке, которого она носила под сердцем. До сих пор Барбара говорила об этом только с Магдаленой. Но она давно не виделась с сестрой и понимала, что должна кому-то открыться. Иначе страх и тоска сведут ее с ума.

– Колокольня Старого Петра – вторая по высоте после церкви Богородицы, – сообщил Валентин и придвинулся к ней.

Барбара почувствовала запах его пота, но он даже не отталкивал – скорее, дурманил.

– Ты наверняка заметила по количеству ступеней, – продолжал скрипач. – С этой площадки сторож высматривает, не горит ли где. Но прежде всего он должен звонить в колокола.

Он показал на колокола позади них, подвешенные в ряд на массивной балке. Некоторые с виду весили не меньше тысячи фунтов.

– Когда они звонят, отсюда лучше спуститься, – с улыбкой сказал Валентин. – Если пробьют в одиннадцатый, можно запросто оглохнуть.

– А мне нравится вон тот, самый маленький, – сказала Барбара и показала на неприметный колокол в самом углу. – Когда в него звонят?

Валентин перестал улыбаться.

– Это колокол грешников. В него звонят только в день казни. Он отмеряет приговоренным последний час. Но ты наверняка знаешь про этот обычай.

Барбара промолчала. Она задумалась, как часто ей придется слышать такой звон.

Каждый раз, когда муж будет с мечом в руках подниматься на эшафот… Неужели нет другого выхода?

Если открыться сейчас Валентину, рассказать ему о ребенке, это все равно что предстать перед ним обнаженной. Обратной дороги не будет. Как он отреагирует? Уберет руку с ее плеча и посмотрит на нее совсем по-другому? Барбара понимала: стоит ей все рассказать, и эти слова станут между ними стеной, навсегда.

– Когда… когда я говорила, что мой отец прибыл в Мюнхен на Совет Двенадцати и взял нас с собой, я не сказала всей правды, – начала Барбара. – Я здесь по своей причине… – Она запнулась, но, когда Валентин вопросительно посмотрел на нее, собралась с силами и продолжила: – Я должна выйти замуж за какого-нибудь палача. Скорее всего, за Конрада Неера, с которым ты видел меня в трактире. Это не мой дядя, он мой жених. Во всяком случае, если придется по душе отцу.

– Но ты этого не хочешь? – мягко спросил Валентин.

Барбара горестно рассмеялась.

– С каких это пор у женщин есть выбор? Я, конечно, могу и отказаться, отец мне пообещал… Но это не спасет меня от позора!

– Только потому, что ты не замужем? – удивился Валентин.

– Нет же, черт возьми! Потому что… я беременна. От какого-то пройдохи, которого и след простыл!

В этот момент Барбаре захотелось, чтобы раздался колокольный звон и заглушил ее голос. Но слова прозвучали ясно и отчетливо.

– Да, я беременна! И если я рожу, будучи незамужней, в Шонгау меня ждет позорный столб или что похуже. Мой отец – палач, и он должен будет исполнить наказание. Ты понимаешь, что это значит? Он откажется, и тогда… мы окажемся вне закона, и нас прогонят из города. Всех! Даже моих племянников, ни в чем не повинных!

Барбара заплакала, и Валентин снова положил руку ей на плечо.

– Твой отец знает о ребенке? – спросил он.

Молодая женщина помотала головой.

– Пока знают только сестра и брат. Если… если отец узнает… – Она запнулась. – Ты его не знаешь. Вообще он человек добродушный, но когда выйдет из себя… то…

– Небо падет на землю, – закончил за нее Валентин и улыбнулся. – Думаю, я неплохо себе представляю, каков твой отец. И все-таки мне кажется, что он тебя простит.

– Но речь не об этом! – вскричала Барбара. – Все дело в том, что я не хочу этого ребенка! Знаю, что это грешно. Но он зачат по принуждению, не в любви… Стоит мне только подумать о нем, прикоснуться к своему животу, и я чувствую отвращение. И мне стыдно. Господи, я знаю, что буду гореть за это в аду тысячу лет! Мне стыдно, но я ничего не могу с собой поделать…

Барбара заплакала навзрыд. Наконец-то она высказалась. До сих пор она даже Магдалене не говорила о том чувстве, которое охватило ее за последние дни, о своей ненависти к этому ребенку. Хотя возможно, что сестра и сама обо всем догадывалась. Никто не мог ей помочь.

Даже Валентин.

Некоторое время был слышен только свист ветра, обдувающего башню. Потом Валентин внезапно прервал молчание:

– Долго уже?

Барбара вытерла слезы и посмотрела на него в недоумении.