Жизнь Ренуара - Анри Перрюшо

Некоторые упрекали Ренуара за то, что отныне в его картинах преобладали красные тона: будто он поливал свои произведения, особенно обнаженную натуру, "желе из красной смородины".

Ренуар пожимал плечами. Он поступал так, как находил нужным. Кому-то больше нравится его старая вещь - "Мадам Шарпантье с детьми"? "Что ж, пусть сунут ее в Лувр, а меня оставят в покое!"[224]

Размышляя о переменчивости рынка картин, он допускал, что когда-нибудь торговцы отвернутся от его искусства. И снова пожимал плечами. "Теперь, говорил он Ривьеру, - у меня уже достаточно сбережений, чтобы я мог позволить себе писать, как хочу, не оглядываясь на торговцев картинами".

Свободный от всякого принуждения, от каких бы то ни было обязательств, Ренуар отдался своему искусству, подобно другим великим старцам, бесконечно увлеченным живописью, литературой или музыкой, которые, упиваясь безграничной свободой, творят своей фантазией новый мир. "Не мешайте мне наслаждаться моим безумием, моими открытиями", - говорил он.

Майер-Грефе написал книгу о Ренуаре. Все чаще устраивались выставки его картин. Слава его росла. В декабре 1912 года на аукционе Анри Руара была продана за 95 тысяч франков одна из ранних картин Ренуара[225]. Но слава и богатство не интересовали его - он весь принадлежал своей единственной страсти.

Посетители осаждали "Колетт". "Хозяин работает, оставьте его в покое", - отвечала им Габриэль. Но посетители не отступали и чаще всего добивались своего. Иногда Ренуар принимал их сердечно; случалось, они забавляли его. Но бывало, что, раздраженный их настойчивостью, он "замыкался в себе, умолкал и становился предельно нелюбезным". Но в любом случае, как только визит подходил к концу и художник вновь оказывался один на один со своим творением, он мгновенно "преображался", начинал "насвистывать или напевать песенки, услышанные от натурщиц, восхищался красотой, видимой ему одному"[226].

Он так и не привык ни к "комедии" славы, ни тем более к ее повседневному облику - бесчисленным домогательствам, иногда, наверное, лестным, но по большой части докучливым и нелепым. Так, однажды его заставили "патронировать" розу, выращенную одним садоводом - розу, естественно, нарекли именем Ренуара - и к тому же написать эту розу акварелью для каталога ее владельца. Художник взял для этой цели краски Ру-Шампьона, и они оказались пересохшими. "Но я подписал эту акварель, сказал Ру-Шампьону художник, - и, значит, она хороша. По нынешним временам, если я вздумаю усесться на мою палитру, а потом от моих штанов отрежут испачканный красками клочок, мне достаточно будет поставить на этом клочке мою подпись, чтобы его тут же объявили чудом искусства. А вот на мои шедевры в свое время плевали!"

Среди посетителей "Колетт", которых с каждым днем становилось все больше, было много молодых художников. Некоторые из них ошеломляли Ренуара хитроумными вопросами. "Я всегда пугаюсь, когда ко мне приходят молодые художники и расспрашивают меня о задачах живописи. Некоторые даже берутся объяснить мне, почему я кладу красные или синие тона в том или другом месте моей картины. Конечно, у нас трудное, сложное ремесло, и все сомнения мне понятны. Но необходима хоть капля простоты, простодушия".

Другие стремились выпытывать его "секреты", анализировать состав его палитры. "Это фармацевтика, а не искусство, - говорил художник. - Сегодня людям хочется все объяснить. Но если можно объяснить картину, значит, это уже не искусство. Какие два качества, на мой взгляд, отличают произведение искусства? Его невозможно ни описать, ни повторить..."

Но самые назойливые посетители, которых Ренуар совершенно не выносил, были те, кто поднимался в "Колетт" в расчете поглазеть на некое диковинное зрелище.

"Я встретила вчера мадемуазель Малле, - в апреле 1913 года писала Мэри Кассет Дюран-Рюэлю. - Она сказала мне, что у нее гостит Жак-Эмиль Бланш, который намерен отвести ее к Ренуару; что он точно описал ей, каким способом кисти привязаны к руке Ренуара, и т. д. и т. п. Как Вам нравится это любопытство? Потом, чего доброго, Бланш опубликует в "Голуа" статью с описанием прискорбного состояния здоровья Ренуара. Боже, спаси нас от подобных людей!" Кажется, еще немного, и в туристских путеводителях будет указано: Кань-сюр-Мер. "Здесь живет Ренуар, художник - чудо природы. Стоит посетить его виллу". В самом деле, как-то раз в "Колетт" явились незнакомые люди и, оправдывая свое вторжение, заявили: "Привратник "Палас де Нис" посоветовал нам посмотреть мастерскую Ренуара".

Это любопытство чаще всего вызывалось ничтожными побуждениями, но истоки его понятны. Великий человек удивляет обыкновенных людей теми своими чертами, которые, усиливаясь с годами, наиболее ярко проявляются лишь в дни серьезных испытаний. И этот старец из Каня с изуродованными руками, казалось бы пишущий свои картины "гагачьим пером"[227], разве мог он не стать "курьезом" в самом прямом смысле этого слова? Мало того, что он писал одну картину за другой, обрадованный появлением новой натурщицы - Мадлен Брюно. Он решил осуществить мечту, которую пробудил в его душе Майоль: он начал делать скульптуры.

Воллар, любивший заказывать художникам эстампы, бронзу или керамику, умело использовал и подогревал тайное желание Ренуара. Что? Художник, по существу, лишился рук? Велика беда! Разве сам Роден - кстати, Воллар его не выносил - не поручал ученикам ваять созданные им статуэтки в увеличенном виде? Одно дело - замысел скульптуры, и совсем другое - материальное исполнение. В словах искусителя была доля правды[228].

Торговец картинами по обыкновению небрежно и вместе с тем настойчиво излагал свои доводы, однако не ограничился этим. Он привел к Ренуару ученика Майоля, двадцатитрехлетнего каталонца Ришара Гвино, и художник, как он впоследствии сам признавался, "не устоял"...

Сидя в саду виллы "Колетт" в кресле с палкой в руках, он руководил работой Гвино: "Добавьте сюда глины! Еще!.. Еще!.. А вот здесь уберите!.."[229]

Ренуар и Гвино трудились в полном согласии. Гвино хорошо понял, чего от него ждут, и, самоотверженно устранившись как скульптор, скоро научился угадывать малейшие пожелания Ренуара. Им ничего не нужно было говорить друг другу. Нескольких междометий, в угаре творческой лихорадки обретающих полновесный смысл, - казалось, этого с лихвой довольно. Если бы Ренуар сам работал с глиной - лучшего бы он не достиг. Теперь он даже предпочитал этот метод. Он был вне себя от счастья.

"Видите, Воллар? Будто на кончике этой палки - моя рука. Для успешной работы нужна дистанция. Когда касаешься глины носом - как тут увидеть, что у тебя вышло?"