Беглецы и чародеи - Иска Локс

Колен присел на корточки — глаза стали вровень с глазами Николь.

— Никому не отдавай свою розу, Николь.

В начале аллеи солдаты свистели им вслед. Один обернулся, нагнулся и выставил зад, крепко пёрнув сальными губами.

— Он сумасшедший. Почему обезьяне дали звезду, а ему не дали?

Русский ничего не ответил, стал беспомощно искать в кармане портсигар.

Над низким бордюром под органчик взлетали лебединые колыбели русских качелей, и чья-то узкая рука-гимнастка обвилась вокруг золоченого шеста.

Николь стало внутри так, будто ее гладили по горлу меховым собольим лоскутком.

Николь протянула подбородок и руки, но русский не коснулся ее. Только поправил шляпку и поддернул перчатки до локтя.

— Пойдем. Звезд на всех не хватает. Он пришел слишком поздно. Планетарий был закрыт.

— Колен. Я хочу качаться с тобой.

— Я тоже хочу, Николь.

Золотые шары. Это золото, литое золото, которое можно потрогать, округлив ладони. В луна-парке так много золотых шаров, и красных помпонов, и драконьей чешуи, и зеркал, и восхитительных ненужных вещей. Лопнувший ремень красной туфельки Николь за пять минут починил холодный сапожник, чемоданчик с его инструментами был прислонен к ящику из-под апельсинов.

Колен курил против ветра, держа папироску манерно, зажав ее — огоньком к себе — между большим и указательным пальцем.

Николь бросала пушистые шарики в манекены крытого тира. Черноусые господа и Белые Королевы падали навзничь от ее меткого расстрела прямо в лоб, в рот, в грудь.

Хозяин тира дал ей полосатый леденец-тросточку и жестяную коробочку с черной жевательной лакрицей.

— Я — мадам Буссенар. Я стреляю без промаха.

— Мадемуазель Буссенар, — поправил русский и подхватил Николь под попку на сгиб локтя.

— Стреляй, Николь! Не бери пленных.

Николь била без промаха с его невеликой высоты — как праздничная пушечка в конфирмационных кружевах.

Падали легкие пустотелые манекены.

— Однажды мне снилось, что меня зовут Доркион, — заметил русский и щелчком выбросил окурок. Николь проследила дуговой полет огонька.

— Как?

— Доркион. По-гречески — маленькая лань. Олененок. Дразнящий взглядом. Сантименты, звездная сыпь, ореховые глаза, ресницы персиянки. Пурпурная роза Каира. Я быстро проснулся, мне стало стыдно спать дальше. Меня звали назад. Связали запястья шелком и золотым волоском. Тянули, как ребенка, за помочи назад, в подушки, на шее у меня была жемчужная нитка. Одна моя подруга говорила: я люблю импотентов, с ними можно хорошо выспаться.

Николь ничего не поняла и со всей тяжестью и гибкостью усталого ребенка соскользнула с его рук наземь, рядом с полной захарканной урной.

— Сволочи. Сволочи. Сволочи, — важно повторила она вслед за мамой. Не слушая, приникла лбом к сетчатой ограде вокруг квадратного пруда, где плавали утки и гуси, посреди чернел полусгнивший плавучий домик-конура. Утки хватали размокшую булку.

Русский выкинул смешную штуку — встал на бетонный поребрик, раскинул руки, как акробат, прошелся шаг в шаг, будто по канату.

Николь захлопала в ладоши. Он был маленький и щуплый, когда он делал шаг — драповое серое пальто оставалось неподвижным, как гранитная плита с прямыми плечами, подбитыми наждаком и джутом. Наждак и джут — то, что носят бездомные, спящие под мостами.

Русский не спал трое суток. Стоя грезил, глядя сквозь распадающийся мир в овале высохшего глазного яблока на десятилетнюю спутницу. Хлынул отливом луна-парк, открылись иные дали.

Неустроенность перекладных поездов. Государственные границы, шлагбаумы, таможенный досмотр, обложной дождь, полосатые будки, жесткие места в общих вагонах, чужие билеты. Хинные таблетки под языком.

Стареющая луна в окне вагона для курящих.

— Это ваша девочка?

— Не совсем…

— Девочка, хочешь шоколадку?

Девочка отстраняется от чужого пальто, от запаха гаванского табака и только крепче сжимает его руку.

— Не хочу.

Русский отгоняет чужого попутчика. Он долго смотрит, как мужчина и девочка идут мимо сытых купе в первый вагон.

День за днем, не прикасаясь, мужчина и десятилетняя Алиса бредут по стране, где нет ни чудес, ни ловкости рук, ни мошенничества, сквозь все кордоны и законы. Они не знают, как точно произносится имя главы государства. Приучаются мыть руки в луже и стирать блузки и сорочки в станционных бочках. Неизвестно, где и как исчезли мать и отец девочки, но мужчина скорее умрет, чем отпустит ее маленькую сухую и крепкую руку.

У девочки такая горячая и тяжелая голова, когда она спит у него на коленях, уткнувшись лбом в плечо. Голова моей девочки полна снов и предчувствий, как таджикский гранат — зернышками и соком.

Рано утром они пойдут мимо хуторов и болот, мимо черешневых садов, обобранных птицами.

Только на самом последнем переезде, где пересекаются проселки и железнодорожное полотно, мужчина поймет, что не может больше идти. Они будут долго сидеть на насыпи. Мужчина научит девочку, как Чарли Чаплин с танцем булочек, плясать тустеп — только ему придется переставлять по насыпи свои собственные ноги.

Девочка будет спокойна. Как всегда.

Ее научили брать с ножа самое главное.

Девочка покивает головой и серьезно скажет:

— Я вас очень люблю. Но я хочу домой.

И они прыгнут в первый же поезд, который прогромыхает мимо.

Это поезд такого дальнего следования, что вам и не снилось.

Их вдернет в вагон проводник в полувоенной форме.

Ему не впервой — что пассажиры прыгают на подножки ради места в теплушке.

— Это ваша девочка?

Мужчина закурит и солжет.

— Моя.

Девочку укачает в пути, она так и заснет за откидным столиком. Поезд дернет на стыке рельс. Замрет. Тяжкими поворотными ключами запрут сортиры. Остынут огни за окнами. Остановка.

Сколько стоим? Интересно, успеет ли мужчина размять ноги на перроне и купить у торговки пирожок с луком и рожок мороженого?

И вот он выходит на мокрый ноябрьский перрон.

Пахнет дегтем и черной окалиной. Йодом. Горелым молоком из пристанционного кафе.

Над головой — гофрированная жестяная крыша, это конец, самая конечная на свете станция, мутные желчнокаменные фонари, круглые часы, обозначения номеров путей.

Ходит некто в черной прорезиненной размахайке и простукивает колеса молоточком.

Женщина и мужчина, такие взрослые и высокие, целуются у кромки перрона.

Мужчина даже не заметит лиц тех троих, что подойдут и, козырнув, скажут: