Архипелаг ГУЛАГ. 1918-1956: Опыт художественного исследования. Т. 1 - Александр Солженицын

Имели реввоентрибуналы право непосредственной немедленной расправы с дезертирами и с агитаторами против гражданской войны (то есть, пацифистами, — стр.37). Должны были различать убийство уголовное (не-расстрел) и убийство политическое (расстрел, — стр.38); воровство у частного лица ("трибуналы должны быть чутки и мягки", ибо буржуазные богатства толкают людей на воровство) и воровство народного достояния ("вся тяжесть революционной кары"). "Никакого Уложения о наказаниях составить невозможно и было бы неразумно", но "не обойтись без руководящих директив и инструкций" (стр.39). "Очень часто Революционным Военным Трибуналам приходится действовать в обстановке, где трудно даже определить, действует ли Трибунал в качестве такового или же в просто в качестве боевого отряда. Нередко… происходит параллельно работа в зале заседания Трибунала и на улице". Расстрел "не может считаться наказанием, это просто физическое уничтожение врага рабочего класса", и "может быть применён в целях запугивания (террора) подобных преступников" (стр. 40). "Наказание не есть возмездие за «вину», не есть искупление вины…". Трибунал "выясняет личность преступника, поскольку… возможно уяснить её на основании образа его жизни и прошлого" (стр.44).

В реввоентрибуналах "отпадает самый смысл апелляционного права, установленного буржуазией… При Советском строе эта волокита никому не нужна" (стр.46). "Устанавливать практику апелляции абсолютно недопустимо", "право подавать кассационные жалобы отрицается" (стр.49). "Приговор приходится привести в исполнение почти немедленно, чтобы эффект репрессии был как можно сильнее" (стр.50), "необходимо у преступников отнять всякую надежду отменить или изменить приговор Революционного Военного Трибунала" (стр.50). "Революционный Военный Трибунал — это необходимый и верный орган Диктатуры Пролетариата, долженствующий через неслыханное разорение, через океаны крови и слёз провести рабочий класс… в мир свободного труда, счастья трудящихся и красоты" (стр.59).

Можно бы ещё и ещё цитировать, но довольно! Дадим взгляду углубиться в прошлое и пройтись по тогдашней пылающей карте нашей страны, представить себе эти живые человеческие местности, не названные в трибунальской брошюре. Каждое взятие города в ходе гражданской войны отмечалось не только ружейными дымками во дворе ЧК, но и бессонными заседаниями трибунала. И для того, чтоб эту пулю получить, не надо было непременно быть белым офицером, сенатором, помещиком, монахом, кадетом или эсером. Лишь белых мягких немозолистых рук в те годы было совершенно довольно для расстрельного приговора. Но можно догадаться, что в Ижевске или Воткинске, Ярославле или Муроме, Козлове или Тамбове мятежи недёшево обошлись и корявым рукам. В тех свитках — внесудебной расправы и расправы судебной — если они когда-нибудь перед нами опадут, удивительнее всего будет число простых крестьян. Потому что нет числа крестьянским волнениям и восстаниям с 18-го по 21-й год, хотя не украсили они цветных листов "Истории гражданской войны", никто не фотографировал и для кино не снимал эти возбуждённые толпы с кольями, вилами и топорами, идущие на пулемёты, а потом со связанными руками — десять за одного! — в шеренги построенные для расстрела. Сапожковское восстание так и помнят в одном Сапожке, пителинское — в одном Пителине. Из того же обзора Лациса за те же полтора года по 20 губерниям узнаем и число подавленных восстаний — 344.[91] (Крестьянские восстания ещё с 1918 года обозначали словом «кулацкие», ибо не могли же крестьяне восставать против рабоче-крестьянской власти! Но как объяснить, что всякий раз восставало не три избы в деревне, а вся деревня целиком? Почему масса бедняков своими такими же вилами и топорами не убивала восставших «кулаков», а вместе с ними шла на пулеметы? Лацис: "прочих крестьян[92] обещаниями, клеветой и угрозами заставлял принимать участие в этих восстаниях".[93] Но — что ж обещательней, чем лозунги комбеда? что ж угрозней, чем пулеметы ЧОНа (Частей Особого Назначения)!

А сколько ещё затягивало в те жернова совсем случайных, ну совсем случайных людей, уничтожение которых составляет неизбежную половину сути всякой стреляющей революции?

Вот дело толстовца И. Е-ва, 1919, рассказанное им самим сегодня. Ещё и в 1968 фамилии написать нельзя.

При объявлении всеобщей обязательной мобилизации в Красную Армию (через год после: "Долой войну! Штык в землю! По домам!") в одной только Рязанской губернии до сентября 1919 было "выловлено и отправлено на фронт 54.697 дезертиров" (а сколько-то ещё на месте пристреляно для примера). Е-в же не дезертировал вовсе, а открыто отказывался от военной службы по религиозным соображениям. Он мобилизован насильно, но в казармах не берёт оружия, не ходит на занятия. Возмущённый комиссар части передаёт его в ЧК с запискою: "не признаёт советской власти". Допрос. За столом трое, перед каждым по нагану. "Видели мы таких героев, сейчас на колени упадешь! Немедленно соглашайся воевать, иначе тут и застрелим!" Но Е-в твёрд: он не может воевать, он — приверженец свободного христианства. Передаётся его дело в рязанский городской ревтрибунал.

Открытое заседание, в зале — человек сто. Любезный старенький адвокат. Учёный обвинитель (слово «прокурор» запрещено до 1922) Никольский, тоже старый юрист. Один из заседателей пытается выяснить у подсудимого его воззрения ("как же вы, представитель трудящегося народа, можете разделять взгляды аристократа графа Толстого?"), председатель трибунала обрывает и не даёт выяснить. Ссора.

Заседатель — Вот вы не хотите убивать людей и отговариваете других. Но белые начали войну, а вы нам мешаете защищаться. Вот мы отправим вас к Колчаку, проповедуйте там своё непротивление!

Е-в — Куда отправите, туда и поеду.

Обвинитель — Трибунал должен заниматься не всяким уголовным деянием, а только контрреволюционным. По составу преступления требую передать это дело в народный суд.

Председатель — Ха! Деяние! Ишь ты, какой законник! Мы руководствуемся не законами, а нашей революционной совестью!

Обвинитель — Я настаиваю, чтобы вы внесли моё требование в протокол.

Защитник — Я присоединяюсь к обвинителю. Дело должно слушаться в обычном суде.

Председатель — Вот старый дурак! Где его выискали?

Защитник — Сорок лет работаю адвокатом, а такое оскорбление слышу первый раз. Занесите в протокол.

Председатель (хохочет) — Занесём! Занесём!

Смех в зале. Суд удаляется на совещание. Из совещательной комнаты слышны крики раздора. Вышли с приговором: расстрелять!