Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

ничего не могла поделать. Она была урожденная Керрок; Керроки, как и Вестриты, были из числа первопоселенцев Удачного, то есть одной из старейших купеческих фамилий. Роника видела, как старинные семейства одно за другим шли ко дну, а в Удачном появлялись новые, молодые, энергичные купцы-чужаки. Они перекупали у прежних владельцев наследные особняки и вековые владения и во всем заводили свои порядки, не такие, как прежде. Они принесли в Удачный невиданную прежде работорговлю. Сперва невольничьи корабли просто останавливались здесь на пути к державам Калсиды. Потом рабов начали покупать и продавать. А теперь эта разновидность торговли, ранее считавшаяся незаконной и непристойной, едва ли не вытесняла все остальные. Да к тому же часть купленных рабов так и оставалась в Удачном. Все большее число хозяев находило выгодным использовать в своих угодьях невольничий труд. Ну, конечно, никто пока ещё в открытую не называл рабов рабами, на слуху были только «наемные работники». Но всем было отлично известно, что таких «работников», не показывавших должного рвения и сноровки в труде, запросто отправляли в Калсиду, и уж там-то… У многих из них и так красовались на лицах невольничьи татуировки — ещё один калсидский обычай, широко распространившийся в Джамелии и ныне грозивший укорениться в Удачном. «Уж эти мне «новые купчики», — подумала Роника неприязненно. — Хоть они и приезжают на кораблях из Джамелии, но Калсидой от них разит — хоть нос затыкай…»

В Удачном ещё действовал закон, запрещавший держать рабов, — ну разве что как товар, предназначенный для продажи. Новых купчиков этот закон волновал всего менее. Взятка там, взятка тут — и чиновники сатрапа на все смотрели сквозь пальцы. Так и получалось, что они в упор не видели самых настоящих рабов, предпочитая именовать татуированную, закованную в цепи толпу «наемными работниками». Совет старых купеческих фамилий пытался возмущаться, но без толку. Рабы же помалкивали — им-то было вовсе невыгодно вслух объявлять об истинном положении дел. А торговцы, принадлежавшие к старинным семействам, вслед за новыми купчиками начинали поплевывать на не терпящий рабства закон. «Вот и Давад Рестар туда же», — с горечью подумала Роника. Наверное, Давад просто крутился как мог, чтобы удержаться на плаву в непростые нынешние времена. Он ведь почти так и выразился в прошлом месяце, когда она вслух пожаловалась при нем — беспокоюсь, мол, за судьбу своих пшеничных полей! И тогда Давад — не прямо, обиняками, — но намекнул-таки ей, что она вполне может выкрутиться, поставив на эти поля работать невольников. Он даже дал ей понять, что рад будет сам все устроить. За долю малую в прибылях…

Ронике вспоминать не хотелось, как близка была она к тому, чтобы поддаться искушению и принять столь заманчивое предложение…

Она привносила в амбарную книгу последнюю навевающую тоску запись, когда шорох юбок Рэйч заставил её поднять голову от работы. Вид служанки никакого удовольствия ей не доставил; смесь обиды и гнева, коей было постоянно отмечено лицо Рэйч, успела до смерти надоесть ей. Кажется, девица полагала, будто хозяйка обязана так или иначе устраивать её, Рэйч, жизнь. Как будто мало было Ронике умирающего мужа на руках и хозяйства, начинающего трещать по всем швам!.. То есть Роника не сомневалась, что Давад руководствовался самыми лучшими побуждениями, посылая Рэйч ей в услужение… и все же порою ей очень хотелось, чтобы та взяла и просто исчезла. Увы, благовидного способа избавиться от неё не было. А отослать назад к Даваду и, следовательно, в Калсиду — не хватало духу. И Ефрон никогда не одобрял рабства… Про себя Роника полагала, что большинство рабов сами были причиной собственной участи, а значит, не стоило их особо жалеть. И все-таки обречь женщину, помогавшую ухаживать за ним во время болезни, на уже окончательную неволю — это было бы некрасиво по отношению к Ефрону с её стороны. Хотя, если честно, помощи-то от Рэйч не было почти никакой…

Войдя, девица по своему обыкновению молча замерла посреди комнаты.

— Ну? — спросила Роника раздраженно, зная, что иначе Рэйч так и будет стоять статуей.

Та промямлила:

— Давад к тебе пришел, госпожа…

— Господин торговец Рестар, ты хочешь сказать?

Рэйч молча кивнула — да, дескать, он самый. Роника хотела было сделать ей строгое внушение, но одумалась. Все равно без толку.

— Я приму его в гостиной, — сказала она Рэйч. Та хмуро посмотрела мимо хозяйки. Роника оглянулась и увидела Давада, уже стоявшего на пороге.

Он, как обычно, выглядел безукоризненно ухоженным, но, как всегда, все в его облике было чуть-чуть неправильно, чуть-чуть не на месте. Штаны самую капельку оттопыривались на коленях. Расшитый дублет был зашнурован чуть туговато — ровно настолько, чтобы намечающийся животик превратился в выпирающее брюхо. Темные волосы были завиты кольцами и напомажены, вот только завивка успела распрямиться, а обилие помады превратило кудри в сальные свисающие косицы. Да и сохранись его прическа в целости, она больше подошла бы кому-нибудь существенно моложе… Роника все же нашла в себе силы улыбнуться в ответ. Отложив перо, она закрыла учетную книгу, в которой делала записи, и про себя понадеялась, что чернила успели высохнуть. Она хотела было подняться навстречу гостю, но Давад махнул рукой — сиди, сиди, мол. Ещё один едва заметный жест, и Рэйч словно ветром вынесло из комнаты, а Давад проследовал к постели больного, чтобы, смиряя обычно громкий голос, спросить:

— Как он?

— Как видишь, — тихо ответила Роника. Сделав усилие, она отрешилась от раздражения (надо ж было ему являться приветствовать её в самую комнату Ефрона!) и неловкости (скверно, что он застал её за очередными горестными подсчетами, с рукой, запачканной чернилами, и морщинами сосредоточения на лице). Роника была уверена — Давад хотел как лучше. Не очень, правда, понятно, как он умудрился так и не усвоить элементарные правила вежливости — а ведь был отпрыском одной из хороших старых семей. Вот и сейчас он, не спрашивая позволения, пододвинул себе кресло и уселся по ту сторону постели Ефрона. Скрип, произведенный ножками кресла об пол, заставил Ронику вздрогнуть. Ефрон, впрочем, не пошевелился. А тучный торговец, усевшись, кивнул на её конторские книги и этак по-свойски поинтересовался:

— Ну и как идут дела?

— Думаю, не хуже и не лучше, чем у большей части купечества в последние годы. — Она не собиралась удовлетворять его любопытства. — Война, мор и пиратские набеги по всем нам жестоко прошлись… — И добавила, пытаясь-таки воззвать к остаткам хороших манер: — Ты-то как поживаешь, Давад?

Он со значением опустил пятерню на круглый животик:

— Грех жаловаться. Я вот, знаешь