"Фантастика 2023-112". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Бирюшев Руслан Рустамович

— Не-е-е, — покачала головой Наташка, — тут не все так просто. Если хэды погонят вперед технику и начнут взламывать баррикады, то передавят, на фиг, всех прикованных к ней людей. Их ведь цепляют именно с таким расчетом.

Борис внимательнее присмотрелся к сложному переплетению цепей. В самом деле… Если пятнистые начнут с ходу крушить баррикаду, то обороняющие ее дикие будут либо разорваны своими же цепями, либо раздавлены бронетранспортерами.

— Выходит, главная преграда — это не баррикады, а люди на ней? — догадался Борис. — Портить дорогой товар хэдам вряд ли захочется.

— Ну! Дошло наконец?

Что ж, подобная тактика была вполне в духе Уха…

— Но ведь это все равно не решает проблемы, Наташ. Можно забросать баррикаду дротиками и пеной из пенометов, а потом пустить на нее пехоту, добить сопротивляющихся, собрать добычу и уже после этого пробивать проход. Да, получится дольше, зато хэдам гарантированно достанутся новые тресы. А Ухо вроде приказывал тресов не оставлять.

И не оставит. Глянь туда. — Наташка указала металлический хлам, сваленный под баррикадой, У самого ее основания.

Баллоны какие-то, железная бочка, канистры. Все заботливо накрыто железными листами. Снаружи эту груду не разглядишь, сверху — тоже, но с их стороны она была видна.

— Что это? — спросил Борис.

— Бомба. Баллоны с газом, бочка с самопальным аммоналом, канистры с горючкой. Все баррикады в центре города заминированы.

— И кто же их будет взрывать? Сами защитники баррикад?

Наташка покачала головой.

— Они могут не успеть. Или не суметь. Или передумать в последний момент.

— Тогда кто?

— У бомб есть дистанционное управление.

— Даже так?

Она кивнула:

— Раньше террористы использовали для этих целей мобильники, но сейчас в Ставродаре напряженка с сотовой связью.

— И?

— Рация ничуть не хуже мобильного телефона. С ее помощью тоже можно в нужный момент замкнуть Цепь и активировать взрывчатку.

— Бред какой-то, — пробормотал Борис. — А люди на баррикадах об этом знают?

— Разумеется. Ухо дал слово, что живыми к хэдам никто не попадет.

— И их это устраивает?

— Вполне.

Борис еще раз окинул взглядом диких, приковавших себя к заминированной баррикаде. Наверное, таким поступком следует восхищаться. Но не восхищается что-то. В сложившихся обстоятельствах почему-то не было никакого восхищения. Вообще. Совсем Было другое чувство… Нехорошее и неприятное.

Чтобы пойти на такое, нужно быть очень преданным. Или какой-то идее. Или какому-то человеку. Эти дикари, подставившие свои шеи под трес-ошейники и готовые сражаться до конца на пороховой бочке, были с потрохами преданы своему Вану. Бывшему хэдхантеру, который прежде надевал ошейники на людей, а теперь научился говорить красивые слова, чтобы люди делали это сами.

— Бред, — повторил Борис.

Бред или слепая верность на грани раболепия? Нет — уже за гранью. Далеко за гранью.

— Это ведь то же самое рабство получается. — Он повернулся к Наташке. — Против одних цепных псов выставляют других.

— Ошибаешься, — чернявая скривилась. — Не то же самое. Когда человек добровольно надевает на себя ошейник — это уже рабство пострашнее.

Да, пожалуй, Наташка была права.

— Ничего, они привычные, — раздался за их спинами негромкий насмешливый голос.

Борис и Наташка обернулись. Перед ними стоял Ухо. Один. Улыбающийся. С «калашом» в руках.

— К чему? — осторожно спросил Борис, косясь на автомате подствольником и примкнутым боевым рожком. — К чему привычные?

Гвардейцы Вана пока держались в отдалении. Вряд ли они могли сейчас слышать их разговор.

— Наши люди привычны к таким вещам, Берест, — повторил Ухо. — Они привыкли жить рабами, не замечая своего рабства. Рабство у них в крови. Так было раньше, до кризисов. Так будет и впредь.

Борис смотрел на него исподлобья. Ухо развивал свою мысль:

— Люди этой богатейшей страны слишком долго, называясь свободными, жили в кабале. Они всю жизнь на кого-то горбатились, потому что всю жизнь в кого-то или во что-то верили. А если не верили — все равно молча пахали и терпели. И не мыслили для себя иной судьбы. Но долготерпение имеет свойство входить в привычку и становиться неотъемлемым свойством человеческой натуры. Незаметно так, ненавязчиво…

Ухо сделал паузу. Его холодные глаза насмешливо смотрели на Бориса и Наташку.

— Пока горстка истинных хозяев страны бесилась с жиру, удивляя весь мир своей ненасытностью и алчностью, — наконец продолжил он, — большая часть населения едва сводила концы с концами, преумножая своим трудом чужие состояния. Людей приучили к этому, и люди привыкли. Существовать привыкли вместо того, чтобы жить. Быть безмолвной покорной скотиной привыкли.

Еще одна пауза. Еще одна усмешка:

— Разве то, что было, можно назвать полноценной жизнью? Зарплата — курам на смех. Мизерные пенсии. Вечная инфляция. Дорожающие продукты и растущие без всякой причины тарифы монополистов-коммунальщиков. И что человеку оставалось в итоге? Заплатив за квартиру, прикупив кое-какую одежонку на дешевом китайском рынке и отложив деньги на нехитрую жратву, он оставался ни с чем. Ему изначально отмеривалось и давалось столько, сколько требуется на прокорм. Ну, иногда — немного больше. Для подстраховки, так сказать. Чтобы не доводить до предела, чтобы отвлечь от проблем какой-нибудь незамысловатой жвачкой для глаз и мозгов, развлекаловкой какой-нибудь.

По большому счету тот, кто содержал себя и семью от получки до получки, кто боялся потерять работу и дрожал за будущие пенсионные гроши, кто готов был по первому требованию начальства перерабатывать сколько угодно, как угодно и когда угодно, ничем не отличался от треса-раба, которому хозяин дает кров, пищу, одежду и взамен заставляет пахать до упаду.

Борис и Наташка молчали. Спорить с человеком, который держит в руках автомат, по меньшей мерс неразумно. Да и не о чем было спорить. Разве Ухо ошибался в своих суждениях?

— Хотя нет, было, конечно, одно существенное отличие. — Ухо снова улыбнулся. Не дождавшись возражений от собеседников, он, кажется, готов был спорить сам с собой и при помощи этого спора доказывать другим свою правоту. — Тем докризисным «свободным» рабам позволялось иметь собственность. Тесную каморку, именуемую квартирой. Дешевенькую отечественную развалюху, именуемую машиной. Или подержанную, выработавшую свой ресурс иномарку. Или даже новый хороший автомобиль, взятый в кабальный кредит. Ну и что-нибудь еще — по мелочам. Кому-то доставалось больше, кому-то — меньше. Но тогда так надо было. «Свободного» раба, обладающего собственностью, легче контролировать, чем какого-нибудь непредсказуемого маргинала или бродягу перекати-поле. А после кризисов от подобных условностей можно было спокойно отказаться. Чтобы управлять человеком, проще оказалось самого его сделать собственностью. Собственностью государства, корпорации, фирмы, фирмочки, индивидуального тресо-владельца… Все встало на свои места. Все стало понятным. Завуалированное рабство сделалось явным.

— И ты тоже теперь делаешь тайное явным? — с кривой усмешкой спросил Борис.

— Это делаю не я. Они. — Ухо кивнул на своих бойцов, прикованных к баррикаде, — делают это сами. Я всего лишь подсказываю им, что и как нужно делать. Это нетрудно. Они ослепли от отчаяния и ненависти к хэдам. А слепцы готовы внимать тому, кого считают зрячим. Меня они считают таковым. Мне они верят.

— А ты, пользуясь их доверием, сажаешь преданных тебе людей на цепь?

— Ну а что еще делать с преданными людьми? — развел руками Ухо.

И добавил:

— Я действую по примеру хэдов.

Как будто это было оправданием. Впрочем, он не оправдывался. Даже не думал.

— Пятнистые надели ошейники. И мои люди надевают ошейники. У нас, может быть, тут тоже… — Ухо оскалился и четко, по слогам, выговорил: — Ре-ор-га-ни-за-ци-я.

— Но чего ты хочешь этим добиться, Ухо? — никак не мог взять в толк Борис. — Прикованные к баррикадам солдаты могут только защищаться, но они не способны наступать. С их помощью ты не победишь хэдов. В лучшем случае — задержишь на время.