Забытый - Москва - Владимир Кожевников

- Тось, а как мне тебя найти? Я еще хочу! - эту он действительно хотел.

- Я сама тебя найду. Иди!

* * *

Прежде чем возвратиться к столу, Дмитрию вновь пришлось во дворе умываться снегом. А когда вернулся в залу и огляделся победно, сильно удивился: народу, вопреки его ожиданиям, не убавилось, а, кажется, и прибыло даже. Он не стал ломать голову, отчего это, а осмотрел свой стол и увидел, что посадник, по-прежнему занятый важным разговором с Константином, бросил на него короткий равнодушный (слишком равнодушный) взгляд и опять заговорил с воеводой. Дмитрию стало неуютно, он начал догадываться, что посадник все видит и знает, и что не стоило бы так светиться и зарабатывать себе репутацию бессовестного кобеля, но с другой стороны- кто он здесь официально? Да никто! И потом, если они смотрят на это сквозь пальцы, то почему бы и не?.. Разве что потом припрут к стенке и шантажировать начнут? Но что они из меня выжать смогут? Из Володьки - другое дело. Кстати! А не подложили ли они и под него какую-нибудь Матрену?! Не-ет, вряд ли. Неопытен он, пьян, да и отроки с ним, ребята шустрые, догадаются, чай, в случае чего... Однако проверить не мешает. Корноуха надо!

Но Корноух давно исчез из-за стола, а кому другому, кроме Константина, Бобер такое деликатное поручение дать не мог. Константин же был занят с посадником - и слава Богу! "Самому, что ли?" Ему, честно признаться, не хотелось. Не хотелось уходить от этого благословенного стола, так ловко подставлявшего ему желанных красавиц. Он огляделся: Тоська, как и Матрена, исчезла. Зато почти на ее месте, чуть ниже (откуда?! когда?!) появилась настоящая красавица в лазоревом сарафане, затейливом белом, с синими узорами, кокошнике, с огромными синими, удивительно печальными, как у коровы, глазами.

Рядом с ней лежал мордой в стол богато и красиво одетый мужик. "Муж? Может, оттого и грустит?" Дмитрий уставил на красавицу свои глаза. Она сидела, печально глядя прямо перед собой, но Боброво внимание, видно, почувствовала и подняла на него взгляд. С ней случилось то, что случалось со всеми женщинами: глаза ее остановились и широко раскрылись. Она выпрямилась, готовая кинуться к нему, только он мигни. Дмитрий осторожно указал ей глазами на выход и, ошалевший от валившихся на него сегодня приключений, заворочался из-за стола в третий раз.

Она шла как сомнамбула, высоко подняв голову, не оглядываясь, и, кажется, ничего перед собой не видя, а он за ней, чуть отстав, не пытаясь приблизиться или окликнуть, или тронуть за руку - он по-настоящему боялся ее спугнуть.

Она привела его к тому самому окну, где он был с Матреной. Прислонилась к стене и вытянула вперед руки. В темноте Дмитрий не мог видеть, но знал, что она сейчас смотрит сквозь него, сквозь тьму и стены куда-то очень далеко и зовет. Он подошел, взял тихонько ее руки и положил себе на плечи. Она по-детски легко обняла его, выдохнула еле слышно: Господи, прости! - и прижалась, совсем уже не по-детски, сильно, страстно.

Он дважды довел ее "до изумления". После второго раза она, отхрипев и отдергавшись, затихла, осторожно положила голову ему на плечо, прошептала:

- Боже, как же хорошо! Неужели это грех? Неужели ты не простишь мне, Боже?! - и тихо расплакалась.

- Успокойся, милая,- Дмитрий погладил ее по щеке, - конечно, ОН простит. Разве можно такую не простить! Как зовут-то тебя?

- Феклушей, - всхлипнула она.

* * *

- Как?!! - сраженный Бобер даже на улицу не пошел. Оставив ее плакать в нише окна, он вернулся за стол, плюхнулся на лавку, плесканул себе от души из кувшина, глотнул как следует и хищно огляделся. За их столом женщин не осталось, и он стал смотреть дальше, выбирая новую жертву. А сам все шептал очумело:

- Фекла, Феклуша... только Феклы нам с тобой и не хватало, только Феклы...

- Э-эй, князь! Чегой-то ты все один как сыч, - легко оликнул его посадник, - поди поближе, разговор есть.

- Какие уж теперь разговоры, на пьяную-то голову, - неохотно отозвался Бобер, - давай завтра.

Ему вовсе не хотелось к посаднику, ему хотелось поскорей схватить первую попавшуюся бабенку и отвести ее к окну, а охотничий азарт стучал в висок: "А сколько я успею их к окну перетаскать, а?! Поздно ведь уж, наверное... Или не очень? Еще двух-трех успею? Ах ты, Господи, Боже мой, вот так дела! Фекла!"

- Ничего. Где мне завтра тебя искать, тем более послезавтра. Ты вот что, - посадник деловито поманил его рукой, а когда Дмитрий невольно подчинился, пересел и склонился к нему, пробурчал на ухо:

- На другие столы не гляди, налететь можешь... - и отвернулся к Константину.

"На что налететь?" - не понял Бобер и сразу почувствовал себя тупым и пьяным. Переспрашивать было неловко, нельзя, а самому сообразить - не получалось. "На мужа? Как? Все под столами валяются. На ее претензии? Но как она посмеет... Или там такие, как Тоська, сидят?"

Но посадник заметил его мучения, еще раз наклонился к уху:

- За нашим столом только чистые бабы. А за другими могут оказаться и не очень. Так что... - и глянул значительно.

Дмитрия сначала бросило в холод, потом в жар, потом он обиделся, оскорбился даже, а потом уж подивился плесковской обстоятельности: "Ишь, хомяки чертовы! Все разочли, все предусмотрели, даже какую бабу под кого подкладывать, мать вашу!" - Дмитрий потрезвел и расхотел продолжать охоту.

* * *

Проснувшись наутро, первым, что он ощутил, было неистовое желание женщины. Чтобы вот тут, сейчас, схватить, потискать, воткнуться! И только потом почувствовал тяжелую голову и сильную похмельную жажду.

"Господи! Что ж это со мной? Или север так действует?" Но это был не север, а кое-что другое. Только понял он это позже, возвратившись домой, "на юг". Сейчас же, поудивлявшись недолго и пожалев, что под боком никого нет, отдался заботам дня. Заботы его "текли" в сторону Изборска.

Изборск был надеждой, гордостью и главной "головной болью" плесковичей. Изборск был форпостом на границе с Орденом, первое и главное препятствие для рыцарей. О нем Дмитрий много чего слышал. И вчера на пиру, да и сразу при встрече плесковские начальники просили прежде всего обезопасить Изборск. Ясно, что город этот торчал костью в глотке псов-рыцарей, и не проходило года, чтобы они не пытались сокрушить его. Однако Изборск стоял. Что и было Бобру удивительно. "Что же это за городок такой, коль даже рыцарям не по зубам?!" - такой вопрос посещал его еще на Волыни. И теперь он, наконец, должен был увидеть, узнать, познакомиться.

И хотелось, и требовалось быстрее, а требовалось потому, что Плесковская разведка предупреждала об угрозе Изборску с двух сторон: с севера, от Чудского озера, и с юго-запада. Угадать, откуда опаснее, не зная театра и замыслов противника, было невозможно, значит, следовало просто поспешить к городу и там, на месте разбираться.

По прямой до Изборска было около 30 верст, немного, но хорошей ледовой дороги не было, потому на один переход рассчитывать не стоило. Москвичи простояли в Плескове три дня, приводя в порядок себя, коней, снаряжение и всем показывая и рассказывая, что останутся здесь надолго. Кипевшее у стен города голосистое, многоязыкое торжище должно было моментально разнести вести о московитах во все концы, и какими те вести окажутся, Бобру было не все равно.

А задолго до рассвета четвертого дня московская рать бесшумно, быстро свернулась и исчезла. И поздно вечером появилась под стенами Изборска, изрядно напугав горожан, ожидавших со дня на день появления немцев и дождавшихся ни с того, ни с сего совсем не того, а непонятно чего.

Пока разбирались, уже в полной темноте, что к чему, на город, на стены смотреть было особенно некогда. Только наутро, когда стали проступать в редеющих сумерках окружающие предметы, Дмитрий смог спокойно оглядеть и оценить Изборск. И полюбить. Насовсем, до конца дней своих.

Небольшой (это по загибу стен угадывалось) городок дышал такой мощью, что у рыцарей, а уж у кого другого, так тем более (это Дмитрий тоже враз понял, почувствовал) от одного его вида рождалось чувство бессилия - не взять!

Тем беззащитней казались все дальше и дальше раздвигавшиеся с отступлением мрака ночи величавые окрестности, на которые высота и мощь изборских стен - увы! - не распространялась. Ведь все приходящие мерзавцы (немцы, поляки, литвины, свеи), прежде чем упереться в неприступные стены и испытать то самое чувство бессилия (не взять!), проходили эти окрестности с мечом и огнем, все выжигая и руша на своем пути. И отступали, уходили. Но что оставалось после них?!

И именно об этом задумался горестно Бобер. "Как же вы хороши, стеночки. Но как же вас мало! А эта краса? Разве всю ее стеной огородишь? Нет, не стены надо, не защищаться, а вперед идти. Бить, гнать! Только тогда краса эта цела останется". Ожесточенно проговорил вслух:

- Вот сволочи!

- Кто, князь?! - оторопел случившийся рядом Сенька.

- Да эти... - князь неопределенно махнул рукой на запад. - Своей разве земли мало?