Князь: Зеркало Велеса. Заклинатель. Золото мертвых (сборник) - Александр Прозоров

– Долгих тебе лет, великий князь.

Андрей стоял, во все глаза глядя на худощавого мальчишку, что сидел на троне. Господи, неужели это и есть великий и ужасный Иван Грозный? И только когда боярин легонько пихнул его в бок, спохватился:

– Здравствуй, русский царь.

– Я не царь, я великий князь, – почему-то улыбнулся правитель.

– Князей много, ты один. На тебя вся надежда земель русских с востока и до запада, от севера и до юга. А раз самый главный – значит, царь.

– Почитал я в книгах старых, – звонким голосом ответил мальчишка, – сказывали там мудрецы, что титул царский[41] правители Орды носили, что над всей ойкуменой населенной властвовали. Русские же государи князьями исстари величались.

– Нет Орды, государь, – развел руками Зверев. – Значит, тебе надлежит над миром властвовать, больше некому. Ты ведь единственный правитель земель русских.

– И то правда, – неожиданно поддержали новика из душной боярской толпы. – Средь татарских ханов каждый клоп норовит себя царем назвать. Правителями главнейшими себя считают. А властитель же законный на этих землях един. Ты, государь.

Поддержавший новика гость вышел вперед, и Андрей с удивлением узнал в массивном человеке с посохом, в тяжелой шубе и в высокой бобровой шапке князя Михаила Воротынского.

– Ведомо мне, в землях закатных титул твой, государь, – продолжил князь, – переводят как «принц», а то и как «герцог». Оттого короли, земли которых богатством и размерами Ижорского погоста не превышают, себя считают знатью более высокой, нежели правитель земель русских. Царский же титул они наравне с императорским чтут. Привыкли пред царями трястись со времен ордынских. Однако же ныне меня другое удивляет. Отчего боярин Андрей Лисьин с волосами длинными ходит? Нешто он в трауре? Отчего так, Василий Ярославович?

– Молод он еще, княже. В переписные листы[42] еще не вписан. Не боярин еще.

– Как же не боярин, Василий Ярославович. Видел я этого новика в бою, многих опытных ратников стоит. Посему словом своим поручиться готов: боярин это. Настоящий боярин. Смело можно в листы вписывать. Достоин! Князь Михайло, а ты чего молчишь? Скажи и ты свое слово.

– Видел и я в бою сего отрока, – выдвинулся на шаг из рядов гостей князь Глинский и с угрюмым выражением лица ударил в пол посохом: – Достоин!

– Что скажешь, государь? – поклонился Ивану Воротынский. – Поверишь ли словам двух князей своих? Дозволишь ли отрока Андрея Лисьина до срока в листы переписные внести?

– Я его тоже в бою видел, – с гордостью сообщил правитель. – Достоин! Брадобрея сюда! Шубу мою охотничью, тафью, кинжал персидский! Священника!

Смысл последнего распоряжения Зверев не понял. Не причащать же его собирались? Гости зашумели, подступая ближе, но угрозы в их тихих перешептываниях не ощущалось. Скорее наоборот.

– Я приму его клятву, дитя мое… – Архиерей, что простоял все это время рядом с троном, двинулся вперед, поднял с груди крест, осенил им новика, потом поднес для поцелуя. Андрей прикоснулся к холодному золоту губами. – На колени, дитя мое… Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого… Клянешься ли ты быть верным земле русской, государю Иоанну Васильевичу и вере святой, отрок?

– Клянусь!

– Клянешься ли ты не жалеть живота своего ради защиты земли русской, государя Иоанну Васильевича и веры святой, отрок?

– Клянусь!

– Пред ликом Бога нашего, Исуса Христа, пред людом православным, пред государем нашим… Клянись, что не будешь лгать ни людям, ни государю, что не затеешь ни измены, ни извета, ни крамолы, что не посрамишь имени русского.

– Клянусь, отче.

– Целуй крест святой, мощевик преподобного святого Саввы, целуй на клятве сей, отрок!

Зверев снова прикоснулся губами к распятию.

– Склони голову, сын мой. Предайся рукам умелым…

Андрей наклонил голову – снизу ему тут же подставили медный тазик, на волосы потекла теплая вода, по ним заскользили чужие пальцы, а через минуту он ощутил, как по затылку поползло что-то шершавое. В таз упала прядь волос, еще одна. Шершавый инструмент быстро смещался от затылка вверх, с легким потрескиванием срезая прическу. Еще, еще… На голову опять полилась вода. Невидимый брадобрей выдернул из-под головы тазик, и новик понял, что можно выпрямляться.

– Клянешься ли ты быть верным защитником земли русской? – опять подступил архиерей. – Клянешься всеми помыслами, всей силой и разумом служить Руси, государю Иоанну Васильевичу и вере святой, отрок?

– Клянусь!

– Засим благословляю тебя, отрок, на службу ратную, на муки и на подвиг во имя веры отцовской, отныне и до того часа, как Господь наш Исус примет тебя в свои небесные чертоги. Благословляю. Аминь. Встань, боярин. Негоже воину русскому на коленях стоять.

– Слава боярину русскому, Андрею Лисьину! – крикнул кто-то с левой стороны, и все присутствующие дружно присоединились: – Слава новому боярину! Слава!

– Прими, боярин, в честь дня своего… шубу с княжеского плеча… – Иван Кошкин, принесший подарки государя, широким движением накинул шубу на Зверева. – Дай тафью на тебя надену из княжеских рук… – Боярин двумя руками взял коричневую тюбетейку с двумя бархатными клиньями, двумя рубинами и тонкой опушкой, надел Андрею на новенькую лысину. – Прими клинок острый из рук княжеских для дел своих ратных… – Кошкин вручил Звереву кинжал в ножнах красного дерева с золотыми накладками и деревянной же рукоятью, отступил: – Слава боярину Лисьину!

– Слава новому боярину, слава!! – поддержали гости.

Андрей ощутил, как у него загорелись щеки. Наверное, нужно было сказать что-то в ответ, но он не успел: великий князь поднялся с трона:

– Служи честно, боярин Андрей Лисьин. Служи, и для тебя всегда достанет моих милостей и внимания.

Все склонили головы, наступила тишина. Юный Иван Грозный вместе с думскими боярами, архиереем и охраной покинули залу. Грохнули двери, распрямились мужчины, снова загудели разговоры. Прием был окончен.

– Ну что, боярин Алексей? – Князь Михайло Воротынский вытянул руку и тяжело опустил ее Звереву на плечо. – Получается, крестником я твоим стал во вступлении во звание боярское… Пойдем, ради такого праздника отобедать тебя приглашаю.

– А отец?

– Отец твой, боярин, вон, уже с князем Ромодановским разговоры какие-то вежливые ведет. Видать, тяжба у него какая-то важная имеется. Уговорит ли? Идем, им и вовсе лишние собеседники ни к чему.

Князь Михайло Иванович Воротынский приехал ко дворцу в карете. Его знатность, видимо, позволяла перемещаться по Кремлю не пешком, как «простые» думские бояре, а в экипаже. Стоящего у коновязи скакуна Андрея забрал княжеский холоп, сам Зверев забрался внутрь щедро обитого бархатом салона. Карета тронулась… И Андрей понял, что рессоры в этом мире еще не изобрели. Обитые железными ободьями колеса катились по дубовой мостовой, подпрыгивая на каждой бляшке, постукивая и погрохатывая. Внутри столь почетного транспортного средства стоял изрядный гул, набитые травой сиденья никак не гасили постоянные тычки снизу. В общем, если бы коня не увели – молодой боярин предпочел бы подняться в седло.

К счастью, княжеский дом находился совсем рядом с Кремлем – минут десять медленной езды в запряженной цугом повозке по тесным улицам, загроможденным возками, бочками, корзинами и коробами. Очень скоро карета съехала с мостовой на землю, выстеленную соломой. Внутри экипажа сразу стало тихо и мягко, никакой тряски – но холопы уже отворили дверцу и развернули до земли складную лесенку.

Двор Воротынских мало чем отличался от прочих городских дворов: тут был и хлев, и конюшня, и высокий стог сена, и свой колодец. А вот дом… Дом представлял собой семиярусное сооружение, сплошь украшенное резьбой, с наборными слюдяными окошками и хитрыми стоками для воды с трубами в виде тигров и львов, пасти которых в дождь должны извергать воду. Словно сказочные теремки, ярусы стояли один на другом, уменьшаясь в размерах. Самый верхний был размером со скворечник, шестой ярус – с голубятню, но все прочие казались вполне просторными домами, а первый этаж скорее дворцом. Дом разделял двор на две части, и слева за крышей выглядывала зеленая крона дерева. Похоже там, дальше, находился сад.

Тяжело опираясь на посох, князь взошел на крыльцо, ступил в дом, поднялся на второй этаж, миновал коридор и свернул в просторную светелку. Там стояло большущее кресло, обитое цветастым шелком, накрытая персидским ковром софа у стены, придвинутый плотно к стене стол, полдюжины стульев с высокими спинками, шкаф, пюпитр и несколько сундуков, тоже завешенных коврами. Хозяин сбросил шубу на один из сундуков, оставшись в дорогой ферязи, желтых атласных шароварах и красных сафьяновых сапогах с задранными носками, развел руки. Несколько раз глубоко, с явным облегчением, вздохнув, он прислонил посох к стене, скинул бобровую шапку, оставшись в одной тафье из тонкого войлока, пригладил черную бороду.