Бич Божий - Михаил Игоревич Казовский

уж!..Что же это!.,» — но лицо её празднично светилось. Глаз не отводила от Саввы, потчевала всем, что имелось в доме. После бани оба путника сидели красные, распаренные, с мокрыми волосами. Брат Паисий, выкушав вина и наевшись досыта, носом клевал, но периодически вздрагивал, веки разлеплял и удивлённо смотрел на мир. Милонег спросил:

— Покормили Полкана? Он хороший пёс. К нам прибился возле Переяславля.

— Покормили, как же! И коня, и собаку. Всех устроили в лучшем виде. Не тревожься, Саввушка...

— Ой, Меньшутка, не гляди на меня такими глазами — вдруг насквозь прожжёшь?

— Не насквозь, только до сердечка... — опустила она ресницы. На её щеках горел маков цвет.

— Будет, будет. Спать пора. Мы с Паисием устали с дороги. Проводи нас в одрину, пожалуйста.

— Я ему постелила в горнице, а тебе — в истбе.

— Ну, к чему такое радение! Можно было б вместе... — Но пошёл, куда повелели. Рухнул на постель и заснул богатырским сном.

А уже под утро услышат: дверь в истбу тихо отворилась, под ногой у кого-то предательски скрипнула половица. Милонег вскочил, сжал в руке кистень. Крикнул спросонья хриплым голосом:

— Кто здесь? — и узнал Меньшуту.

В полумраке занимавшегося рассвета девушка стояла в одной рубашке, босиком, с расплетёнными волосами по круглым плечам. И сказала страстно:

— Не гони меня... Я твоя навек... Делай всё, что хочешь.

Он смутился, сел. Голову склонил:

— Уходи, пожалуйста...

Дочь Вавулы Налимыча мягко села рядом, положила голову ему на плечо, обняла за талию.

— Милый мой, — зашептала нежно. — Посмотри: у меня на шее — ласточкино сердце. Год уже ношу. О тебе молюсь. Даже когда считала, что тебя нет на свете, всё равно не хотела снять. Потому что надеялась... Потому что ждала... Видишь: дождалась... Боги услышали мои молитвы. Возвратили тебя ко мне. Никому больше не отдам... Сам подумай, любимый: Настенька — жена князя, быть с тобой не может. Добиваться её любви — и себе навредить, и ей. Если любишь её действительно — отступись, не мешай ей жить. Настенька — журавль в небе. Я же — вот, синица у тебя в руках. Чем я хуже? Или не стройна я? Или ласки мои менее горячие? Или тело моё не такое белое?.. Да, отец мой — простой купец. Ну так что из этого? Коль не хочешь на мне жениться, не женись — разве я прошу? Просто будь со мной, напитай меня своим жарким семенем, жизнь наполни смыслом, подари надежду. Я тебя люблю. И умру, если ты откажешь... — Он хотел от неё отсесть, но Меньшута не отставала, притянула его за шею и приникла к губам. Вся действительность для него сместилась, кривизна пространства стала втягивать сына Жеривола в себя, как в водоворот, плоть восстала, распаляемая трепещущим телом девушки. И ещё мгновение — он бы сдался. Но внезапный образ печенежки Райхон вдруг возник у него в мозгу. Милонег подумал: «Господи! И она хотела, и эта... Я готов был и там и тут... Как последний пёс. Уступить зову плоти, утолить жажду сладострастия... Я готов был предать любовь! Настеньку забыть!.. Никогда, никогда!..» Он толкнул Меньшуту, вырвался, вскочил. Крикнул:

— Нет! Слышишь, нет! Я люблю её! И других женщин не хочу! Даже самых лучших! — выбежал из клети, проскакал по ступенькам вниз, рванул дверь, вышел на крыльцо и подставил щёки утреннему морозцу. Остывал, приходил в себя.

А Меньшута рыдала у него на одре.

В тот же день Савва и Паисий посетили отца Григория. Привели его в дом к Вавуле Налимычу, показали привезённые фолианты. Настоятель церкви Ильи-пророка от священных книг пришёл в восхищение. Стал благодарить, говорил о своевременности этого предприятия, ибо население Киева проникается христианскими настроениями, за последний год приняли крещение двести человек. Правда, в основном, из простого люда. Но, как говорится, курочка по зёрнышку клюёт и сыта бывает. Брат Паисий заговорил о воздействии на князя через дочь Иоанна и Феофано.

— Настенька больна, — сообщил священнослужитель.

Кровь отхлынула от щёк Милонега. Он спросил:

— Что, серьёзно? Давно?

Батюшка ответил:

— Да с весны, как узнала о смерти князя. У неё выкидыш случился.

— Бог ты мой!

— Да, ждала младенца. На четвёртом месяце опросталась, тётка Ратша её лечила. От кончины уберегла, но поставить на ноги пока не сумела: Настенька всё время лежит. Бледная, худая, видеть никого не желает — только Ратшу и меня, да и то нечасто.

Милонег вскричал:

— Отче! Умоляю тебя! Посети её и скажи ей тайно, что Всевышний сжалился над тем, чьё серебряное кольцо она носит, и позволил воротиться на Киевскую землю.

Настоятель церкви Ильи-пророка почесал кончик носа:

— Ох, толкаете вы меня каждый раз на противоуправное дело... Ну да что попишешь? И она, и ты — оба мне милы. Не могу ответить отказом. Завтра же схожу во дворец...

В целях безопасности (дабы Лют и Свенельд не узнали о прибытии Милонега) брат Паисий перебрался в дом к отцу Григорию. И отец во время заутрени говорил с амвона о великом подвиге скромного монаха, доблестно доставившего от болгарского патриарха Дамиана ценные дары киевской пастве. Паства кланялась и крестилась, и болгарский чернец, стоя чуть поодаль, отвечал ей поклонами.

* * *

В это время отец Григорий в княжеском дворце спросил позволения повидать княгиню Анастасию. В сенях появилась Ратша: несколько обрюзгшая за последние годы, с пепельным лицом — разрешила высокомерно:

— Но недолго, на несколько минут. Госпожа сегодня послабее обычного.

— Я не утомлю...

Он вошёл в одрину. На кровати под балдахином, смежив веки, лежала Настенька — волосы её, пышные, густые, чёрной пеной кучерявились на подушке; в уголках безжизненных губ явственно читалось терзание. Молодая женщина в целом походила на подбитую птицу — тонкая белёсая шея и худые пальцы на одеяле...

— Душенька, — проговорил священнослужитель, — спишь ли ты?

Частокол ресниц плавно колыхнулся.

— А, владыка... Я, наверное, задремала и не слышала, что в одрину кто-то вошёл... Здравствуй, батюшка, и прошу садиться...

— Здравствуй, милая, — он присел на стульчик, рясу подобрав. — Как ты чувствуешь себя, дщерь моя?

— Тяжко мне. Что-то давит внутри на сердце... Может, скоро я тебя призову для соборования...

— Что ты, что ты, господь с тобой! Надо жить. Всё устроится, утрясётся, и сойдёт на душу успокоение...

— Вряд ли, отче... Смысла в том