Сердце зимы - Максим Субботин

В такие моменты Многоликий считал себя едва ли не властелином над человеческими жизнями.

– Бывал ли ты восемь лет назад в Дасирии? Весною, когда на троне еще сидел император-полудурок? – Мальчишка присел на корточки в паре шагов от жреца. Не было нужды спрашивать, но ему хотелось сделать все как следует. Вдруг кобель еще о чем проболтается?

– Был, был, – спешно ответил служитель. – Я не хотел, клянусь Хаосом! Она сама, грязная баба, все хотела понести, чтоб было кого вместо Нимлиса на престол усадить. Чтоб ей пусто было, гадюке!

– И Фарилисса не прибегала ни к каким средствам, чтоб обезопасить себя от твоего семени? – Многоликий отставил проклятия жреца без внимания. Щенячья натура – все валить на бабу, будто она ему черным колдовством Шараяны член подняла.

Мужчина отрицательно качнул головой.

– И сколько раз ты с нею был?

– Два! – выпалил он и вдруг как-то сжался, словно застигнутый врасплох любовник перед лицом обманутого мужа. – Нет, три, – поправил сам себя и побелел, глянув на собственную окровавленную ладонь.

На всякий случай мальчишка отодвинулся еще на шаг назад – не хватало, чтоб кобель вывернул ему на ноги свой обед или ужин. Сидеть на корточках было неудобно, ноги затекали и грозили потерять ловкость, а Многоликому непременно хотелось видеть лицо прелюбодея, поэтому он не сменил позы, но поторопился с дознанием. Благо что жертва запросто сознавалась во всем.

– И ты присягнешь на том в Храме всех богов?

Служитель уже собирался в который раз кивнуть, но раздумал.

– Я не вернусь в Дасирию, – как-то угрюмо ответил он, вроде страх в нем истощился. – Тем более в Храм всех богов. Едва ноги мои ступят за стены Иштара, не сносить мне головы, уж Фарилисса о том позаботилась.

– Я не предлагаю, – напомнил мальчишка и будто бы невзначай размазал пальцем лужицу крови. – Ты поедешь с нами по своей воле или не по своей – выбирай.

Что-то во взгляде жреца подсказало мальчишке, что по-хорошему кобель не пойдет. Ну и ладно, решил он, поднимаясь, чтоб снова отвесить удар в самое рыло. Новый хруст, новый вопль. На пороге затряс телесами толстяк Саа-Рош, закудахтал, будто наседка.

– Ты что – удумал пришибить служителя Хаоса прямо в его храме?! – Его подбородки колыхались, поблескивали от пота, в руках звенела монетами полная мошна – наверняка дасириец собирался пожертвовать Огненному, чтоб откупиться от божественного правосудия.

– Заткнись, – прошипел Многоликий, почти не разжимая губ. – Бери этого и пойдем. А будет дергаться – дай по роже.

В последнем мальчишка сомневался. Впрочем, он бы и так не отказался от удовольствия приложиться к прелюбодею сапогом или сталью.

Многоликий немного задержался, глядя на кошель бывшего советника, который Саа-Рош таки оставил на алтаре. Мальчишка не тронул денег – они были ему не нужны. Он только с любопытством поглядел на все лики бога и опрокинул на подношение чашу с маслом.

– Так я и знал, что вы все глухи и слепы, – произнес он, так и не дождавшись кары.

И двинулся к выходу, вдоль кровавого следа, что тянулся за служителем Хаоса.

Хани

Она очнулась в постели, укрытая тяжелым покрывалом, скроенным из кусков шкур. Под мягким мехом было тепло и уютно, совсем как дома, в те редкие дни, когда они не экономили ни дрова, ни уголь. Но северные зимы суровы, а потому большую часть времени припасы хранили до самых злых морозов.

Хани приподнялась на локтях и осмотрелась. В комнате сгустился сумрак, и глаза северянки вылавливали лишь неясные контуры. Похоже, ей отвели ту самую комнату, в которой она гостила в свой первый приезд в Белый шпиль. Девушка узнала пару деревянных стропил и перекрещенные под потолком балки, на которых висели веники из еловых и сосновых веток. Запах хвои хоть как-то забивал запах сырости, которым пропиталась башня, – за все время, что Хани пробыла в Белом шпиле, она ни разу не видела, чтобы фергайры разводили настоящий, сильный и жаркий огонь. Разве что в той жаровне, вчера, но она сомневалась, было ли то в реальности, или лишь частью сна, от которого она до сих пор никак не могла отойти.

Хани мотнула головой, выгоняя из головы туманное марево. Как ни старалась, не могла вспомнить, как и почему здесь оказалась. Последним, что сохранилось в памяти, был Бруран, куда ее вынудила пойти старуха. Происходящее в замке Белого сьера она помнила обрывками. Как будто перед разъяренным Торхеймом стояла не она, живая и во плоти, а лишь ее тень. Достаточно, впрочем, уверенная в себе, раз смогла запросто выложить секрет, который одним махом превращал ее личину простой селянки в бесполезную прозрачную маску, за которой не спрятаться и самому прожженному фокуснику.

Они что-то дали ей перед тем, как она стала сама не своя.

Осененная догадкой, Хани посмотрела на стол. Тора принесла ей еду и немного теплого травяного чая. Скорее всего, именно в нем и было что-то намешано. В любом случае сейчас стол был девственно чист и все следы ее подозрений надежно убраны.

Самое странное, что она действительно помнила каждый шаг и вполне понимала, что и как говорит. Не понимала лишь, зачем пришла дергать харста за причинное место, не имея при себе мало-мальски пригодного для защиты оружия.

Хани отчаянно пыталась вспомнить, что же было дальше, после того как Торхейм перестал плеваться ядом и поносить ее на чем свет стоит, но из темного сырого марева воспоминаний, в котором она до сих пор отчаянно бултыхалась, удавалось выудить лишь несвязанные обрывки образов и фраз.

Еду принесла Тора. Ее единственная живая кровь. Единственная родня, на которую (Хани до сих пор старалась в это верить) можно положиться, невзирая ни на что. В конце концов, тетку тоже могли обвести вокруг пальца. Она вполне могла не знать, что на самом деле несет своей горемычной племяннице.

Хани зевнула и потянулась к свече. Пришлось повозиться с огнивом, прежде чем на кончике фитиля ожило крохотное пламя. Тусклый свет мягко озарил комнату.

Напротив, на приземистой лавке, сидела женщина. Хани вздрогнула, прижалась спиной к стене.

Незнакомка напротив с легкостью могла оказаться как просто знатной дворянкой, так и настоящей королевой. Ее платье из безупречного тонкого бархата отливало густым бордовым цветом крепкого вина. Волосы – черные, будто непроглядная ночь, были подняты в высокую прическу, украшенную тонким гранатовым обручем. На гладком лице странно поблескивали темные глаза, а губы налились алым, будто спелая клюква.

– Я испугала тебя? – Голос незнакомки звучал на удивление мягко. Нежнее материнской песни над детской колыбелью.

– Немного, – призналась Хани, подтягивая одеяло едва ли не до самого носа.