София и тайны гарема - Энн Чемберлен

— Аллах да благословит тебя, друг мой!

Принимать на ночлег отправившихся в паломничество пилигримов — древняя и славная традиция. Она существует с незапамятных времен, все мусульмане свято чтят древний обычай, а здесь, в Конье, это, ко всему прочему, еще и немаловажная статья дохода. Поэтому хоть в первый день нашего пребывания в городе мне так и не удалось обнаружить дервиша и я, признаться, только и делал, что высматривал его, но особо не волновался. Можно было не сомневаться, дервиш непременно найдет приют — либо в одном из странноприимных домов, либо в келье какого-нибудь монастыря, которых в этом священном месте было великое множество. Так что рано или поздно я нападу на его след. Просто вопрос времени.

Что же до моей госпожи, то у нее тоже дел было по горло. В Конье жило немало ее знакомых; ее покойный дядя, тот, которому вздумалось некогда поднять мятеж, прежде много лет был здешним губернатором. А ее отец — словно желая навсегда стереть из памяти местных жителей само имя Баязеда, которое здесь до сих пор произносили не иначе, как с благоговением, — велел построить новую величественную мечеть и перенести в нее останки святого. Хотя постройка мечети к настоящему времени уже завершилась, отделочные работы были еще в самом разгаре. На каждом изразце затейливой вязью значилось «Султан Селим». Стены сияли свежими и яркими красками, а кафельные плитки, которыми они были выложены, еще не успели подернуться нежной паутиной трещин, которую неизбежно оставят на них время и палящие лучи солнца.

Естественно, нынешний губернатор провинции, едва узнав о нашем появлении, нанес нам визит и тут же принялся настаивать, чтобы мы жили в его резиденции весь год, который предполагали провести в Конье. Его многочисленные жены и дочери, по его словам, сочтут для себя великой честью освободить лучшие комнаты во дворце, чтобы предоставить их принцессе крови. Мне же предстояло занять апартаменты главного евнуха.

Первый день нашего пребывания в Конье — воскресенье — прошел несколько однообразно. Моя госпожа, осмотрев свои комнаты, решила прилечь, чтобы отдохнуть после долгого и утомительного путешествия. Я, поразмыслив немного, последовал ее примеру. Зато на следующий день мы поднялись с первыми лучами солнца. Моя госпожа весь день провела в мавзолее: запечатлела благоговейный поцелуй на раке, где хранились мощи святого, позволила окропить себя святой водой, раздала щедрые дары, потом обошла всю мечеть, творя про себя молитву, после чего долго слушала, как ученые женщины читают Коран и писания самого благословенного святого Руми. Честно говоря, я не надеялся сегодня увидеть нашего дервиша: был понедельник. А понедельник вместе со средой являлись единственными днями, когда все святые места предоставлялись исключительно женщинам и их сопровождающим. В эти дни они могли беспрепятственно творить свои молитвы, не боясь, что чей-то любопытный взгляд оскорбит их скромность.

Так продолжалось и дальше.

Время близилось к вечеру. По уже сложившейся привычке моя госпожа, прежде чем уйти, ненадолго присаживалась на Камне. При выходе из главного входа взгляд ваш тут же утыкается в плиту из простого белого известняка. Гладкий камень на самом верху заканчивался небольшим углублением, где, согласно легенде, и сидел когда-то святой, погруженный в свои размышления. Нас уверяли, что любая паломница, если она свято верит в помощь Руми, посидев на том же месте и повторив на память первую главу из Корана, может надеяться, что ее сокровенное желание исполнится. Эсмилькан поначалу отправляла туда посидеть своих служанок, но все это сопровождалось таким игривым хихиканьем и перешептыванием, что Сура, даже если они и знали ее наизусть, моментально была забыта, а все их желания, как мне казалось, оказывались слишком легкомысленными, чтобы у святого Руми могло появиться желание выполнить их. В основном они сводились к надеждам получить в подарок изумрудное ожерелье. Или уж, на худой конец, лишнюю миску плова на обед.

— Ну, а теперь твоя очередь, Абдулла. — Эсмилькан тронула меня за руку, и я очнулся.

— Но, госпожа, мне нечего желать! — запротестовал я.

Она посмотрела на меня в упор. В ее влажных карих глазах светилось понимание. Единственным и самым заветным моим желанием — и она хорошо это знала — было желание снова вернуть себе свою мужскую сущность, но просить об этом святого было бы насмешкой и оскорблением Аллаха и его воли. Поэтому Эсмилькан в ответ только молча стиснула мою руку, позволив мне помочь ей взобраться наверх.

— …тебе одному мы поклоняемся, тебя одного почитаем и тебя одного молим о помощи…

— Абдулла! О Аллах! Мир с тобой, мой друг!

Как я мог не узнать этот голос! Но звук его поразил меня до такой степени, что пальцы мои разжались сами собой. Я как раз держал в руках угол большого расшитого узором занавеса, благодаря которому моя госпожа могла дойти от мечети к своему паланкину, стоявшему в двух шагах от входа, оставаясь при этом невидимой для любопытных взглядов — все, что они могли различить, был смутный женский силуэт. И вот теперь я едва не выпустил его из рук. Спохватившись, я крепче сжал кусок плотной ткани, вцепившись в него с такой силой, что даже костяшки моих пальцев побелели от напряжения. Хотя, признаться, я едва не выронил его снова, когда повернулся, чтобы ответить на поклон того, кто с таким энтузиазмом приветствовал меня сейчас.

Человеком, приветствовавшим меня с таким энтузиазмом, словно я был его потерянным и вновь обретенным родственником, был не кто иной, как наш молодой спаги, Ферхад Бей.

— Мне показалось, я узнал тебя еще позавчера, по дороге сюда, — захлебываясь, продолжал он, — но наш полк двигался маршем, так что я не мог выйти из рядов и посмотреть, ты ли это. Ну, как дела? Как поживаешь, мой друг?

Он продолжал тарахтеть, расспрашивая меня о моем здоровье и здоровье всех наших общих знакомых с таким беспечным видом, словно мы сидели с ним в чайхане и вели непринужденную беседу, попивая чай и наслаждаясь бездельем, — словно это и не он был вынужден покинуть столицу в еще большей спешке, чем я сам. Единственное, о чем он так и не решился меня спросить, это о том, как поживает моя очаровательная госпожа. И то не потому, что это было бы верхом невоспитанности, — просто он успел увидеть ее собственными глазами.

Я только диву давался его словоохотливости. Можно было подумать, мы с ним давние приятели, потому что Ферхад, словно забыв о своей всегдашней сдержанности, принялся посвящать меня во все детали тех дел, что теперь привели его в Конью.

— …беспорядки на границе с Персией, а начались они сразу же после того, как шаху стало известно о смерти нашего обожаемого султана — да упокоит Аллах его бессмертную душу! Поэтому сразу собрали войска, чтобы дать персам достойный отпор. Если бы ты знал, какой это будет утомительный поход — через безлюдные, выжженные солнцем верховья гор Верхней Армении и Азербайджана! О Аллах, не пройдет и недели, как мы вновь двинемся в путь, чтобы встретить свою судьбу!