Воспоминания - Альфред Тирпиц

Переход Италии во вражеский лагерь был бы предотвращен, а наша позиция по отношению к скандинавским государствам сразу изменилась бы{185}. Склонность царя к сепаратному миру и шансы на соглашение с Японией особенно увеличились бы, если бы активной деятельностью по примеру армии флот поднимал бы наш престиж и ослаблял английский. У нас бесспорно было достаточно сил, чтобы по крайней мере нанести чувствительный урон английскому флоту. Английское морское могущество подобно кошмару давило на весь мир неангло-саксонских держав. Для малых морских держав естественную опору представляли мы, а не Англия. Все смотрели на нас. Наступил решительный час борьбы за свободу мира. На море шла борьба за еще более важные вещи, чем на суше; и здесь, на море, тайные симпатии многих наших временных врагов были на нашей стороне. Спасти нас могли только самые сильные средства. Мы должны были по крайней мере нанести чувствительный удар английскому Grand Fleet{}an». Всякий подрыв британcкого морского могущества немедленно поставил бы в порядок дня индийский, египетский и прочие вопросы, лишил бы Англию новых союзников, необходимых ей для победы над нами, и склонил бы ее к миру. Англия сознавала эту опасность и оценивала наши морские силы правильнее, чем мы сами; вот почему она колебалась при вступлении в войну, а потом избегала морского сражения. В первый год войны мы имели хорошие шансы, которые и позднее оставались еще сносными.

В ходе войны английская пресса переняла точку зрения британского адмиралтейства и стала выступать против морского сражения. Англия ничего не могла выиграть от «Precipitate and costly action»{187}. Пока германский флот прячется, мы пожинаем все плоды морского могущества, писала «Дэйли Телеграф». Если бы мы стали оспаривать это могущество и поколебали его, мы во всяком случае улучшили бы свои позиции в отношении нейтралов. При тогдашнем образе действий английского флота мы могли выиграть что-нибудь лишь переходом в наступление, а не пассивным ожиданием. Почти невыносимая скорбь охватывает меня при мысли о том, насколько изменилось бы все международное положение под влиянием решительной морской битвы в первые месяцы войны. Даже незаконченное сражение вроде столкновения у Скагеррака оказало бы тогда огромное влияние; между тем, это удачное для нас, но незаконченное дело, давшее нам известные преимущества, не могло уже принести длительных политических результатов, ибо произошло почти два года спустя. За это время обстановка слишком уж сильно изменилась в пользу Англии, а народы, еще остававшиеся в то время нейтральными, уже потеряли веру в нашу конечную победу вследствие того, что мы подчинялись гибельной для нас ноте Вильсона.

Даже неудачное для нас морское сражение не смогло бы принести значительного ухудшения наших шансов на будущее. Можно было почти с уверенностью рассчитывать на то, что англичане понесут такие же потери, как и мы. Для нашего флота ничего не могло быть хуже бездействия.

Чтобы оправдать это бездействие, в то время выдумали и стали распространять басню о неполноценности германских кораблей; это один из самых печальных и роковых примеров клеветы во всей истории Германии.

Канцлер стремился выдать за подлинную причину мировой войны нашу «флотскую политику» предвоенных лет, хотя в 1896 и 1905 годах, когда Германия совсем или почти не имела флота, Англия держалась по отношению к нам гораздо более вызывающе, чем в июле 1914 года, когда мы уже выстроили флот, отказавшись пожертвовать им в 1911– 1912 годах. Но если уж вину хотели свалить на меня и на флотскую политику, то от этой политики никак невозможно было отделить особу кайзера. Без него она вообще не была бы возможна. Бетман рассчитывал купить дружбу и мир с Англией ценою решительного отказа от флотской политики, то есть на самом деле отказом от тех сильных позиций, которыми мы располагали по отношению к Англии. В качестве руководителя морской войны кайзер должен был бы оказать противодействие этому безумию. Но когда стали распространять слухи о том, что флот остается в бездействии вследствие его неполноценности и недоброкачественности материальной части, то виновным оказался я, а кайзер был оправдан в глазах народа по обвинению в неиспользовании морского оружия.

Расхождения в политических взглядах между партией канцлера и мною породили целый поток подозрений против материальной части флота, абсурдность которых была доказана только испытанием у Скагеррака. Однако к этому времени кайзера уже успели укрепить в его отказе от использования флота, а энергия самого флота была парализована. Если бы кайзер послушался иных советов и последовал влечению собственной души, Германия не лежала бы теперь в развалинах.

Нас победил традиционный, хотя и не проверенный в наше время, морской престиж Англии. Он вселил в сердца наших руководителей боязнь пустить в дело флот, когда для этого еще было время. Так-то вместе с отказом от применения лучшего и чуть ли не единственного оружия, которым мы располагали против Англии, и началась печальная игра упущенных возможностей.

Когда вследствие этого, а также вследствие вступления Италии в войну и невыполнения гинденбургского плана кампании 1915 года померкла надежда на заключение сепаратного мира с Россией, который дал бы возможность развязать узел, небо еще раз послало Германии средство спасения в виде подводной войны, к развертыванию которой можно было приступить еще в начале 1916 года. В одной из последующих глав я расскажу историю той бестолковщины, вследствие которой это последнее решающее средство не было применено в определившем исход войны 1916 году, что и погубило нашу будущность. В начале 1916 года мы были уже недостаточно сильны (ибо время работало против нас), чтобы сносить дальнейшее постепенное истощение наших сил и падение нашего престижа.

В это время я подал в отставку, ибо наши руководители не учитывали наших возможностей и не желали действовать в соответствии с серьезностью создавшегося положения.

Во главу угла встала экономическая война, а сухопутный театр войны превратился во второстепенный, несмотря на огромное напряжение сил, которого потребовали от армии сражения, дававшиеся нами в целях обороны. Даже великие вожди, ставшие в 1916 году во главе нашей славной армии и вдохнувшие в нее новые силы, располагали в то время лишь ограниченными возможностями для развертывания войны. Наступил момент, когда по примеру Семилетней войны сепаратный мир с царем окончательно сделался для нас вопросом жизни и смерти. Мы его упустили.

4

Осенью 1914 года я имел случай беседовать с некоторыми русскими, дружественно расположенными к Германии, и на основании этих бесед и других признаков считаю, что возможность заключения мира существовала. Конечно, я не мог и теперь не могу в точности представить себе, на каких условиях мог быть заключен подобный мир. Однако в качестве основы для успешных переговоров можно было взять следующее: нам следовало пойти на уступки в сербском вопросе, признать десять пунктов ультиматума, принятых царем в 1914 году, передать остальные два пункта на арбитраж, так что в общем Россия достигла бы успеха без поражения Австрии. Чтобы оградить Восточную Пруссию от повторения испытанного ею нашествия, мы могли бы пртребовать передвижки нашей границы до линии Нарева, а взамен предложить России соответствующую часть Восточной Галиции, за что Австрия могла в случае надобности получить достаточную компенсацию в Новобазарском санджаке и в Албании. Мы выхлопотали бы России право свободного прохода ее кораблей через Дарданеллы, а если бы она согласилась заключить с нами союз, предоставили бы ей один остров в Эгейском море. От Багдадской железной дороги мы бы отказались или допустили русских к участию в управлении ею. Мы предоставили бы русским Персию и взяли бы на себя их долги Франции. Если бы России удалось помирить нас с Японией, ей можно было бы предложить еще более благоприятные условия. Что касается Константинополя, то русские должны были понять, что мы не могли допустить падения Турции. Однако нам следовало бы обещать им постепенно изменить нашу политику в отношении Турции, можно было также позаботиться о персональном вознаграждении великих князей и других лиц.