Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

Над ними мост, как неподвижный Гринвич;

и колокол гудит издалека.

Из всех щедрот, что выделила бездна,

лишь зренье тебе служит безвозмездно,

и счастлив ты, и, не смотря ни на

что, жив еще. А нынешней весною

так мало птиц, что вносишь в записную

их адреса, и в святцы -- имена.

-----------------

3

Шиповник в апреле

Шиповник каждую весну

пытается припомнить точно

свой прежний вид:

свою окраску, кривизну

изогнутых ветвей -- и то, что

их там кривит.

В ограде сада поутру

в чугунных обнаружив прутьях

источник зла,

он суетится на ветру,

он утверждает, что не будь их,

проник бы за.

Он корни запустил в свои

же листья, адово исчадье,

храм на крови.

Не воскрешение, но и

не непорочное зачатье,

не плод любви.

Стремясь предохранить мундир,

вернее -- будущую зелень,

бутоны, тень,

он как бы проверяет мир;

но самый мир недостоверен

в столь хмурый день.

Безлиственный, сухой, нагой,

он мечется в ограде, тыча

иглой в металл

копья чугунного -- другой

апрель не дал ему добычи

и март не дал.

И все ж умение куста

свой прах преобразить в горнило,

загнать в нутро,

способно разомкнуть уста

любые. Отыскать чернила.

И взять перо.

-----------------

4

Стихи в апреле

В эту зиму с ума

я опять не сошел, а зима

глядь и кончилась. Шум ледохода

и зеленый покров

различаю -- и значит здоров.

С новым временем года

поздравляю себя

и, зрачок о Фонтанку слепя,

я дроблю себя на сто.

Пятерней по лицу

провожу -- и в мозгу, как в лесу,

оседание наста.

Дотянув до седин,

я смотрю, как буксир среди льдин

пробирается к устью. Не ниже

поминания зла

превращенье бумаги в козла

отпущенья обид. Извини же

за возвышенный слог;

не кончается время тревог,

не кончаются зимы.

В этом -- суть перемен,

в толчее, в перебранке Камен

на пиру Мнемозины.

апрель 1969

-----------------

5

Фонтан памяти героев обороны полуострова Ханко

Здесь должен быть фонтан, но он не бьет.

Однако сырость северная наша

освобождает власти от забот,

и жажды не испытывает чаша.

Нормальный дождь, обещанный в четверг,

надежней ржавых труб водопровода.

Что позабудет сделать человек,

то наверстает за него природа.

И вы, герои Ханко, ничего

не потеряли: метеопрогнозы

твердят о постоянстве Н2О,

затмившем человеческие слезы.

1969 -- 1970

-----------------

x x x

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.

Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?

За дверью бессмысленно всё, особенно -- возглас счастья.

Только в уборную -- и сразу же возвращайся.

О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.

Потому что пространство сделано из коридора

и кончается счетчиком. А если войдет живая

милка, пасть разевая, выгони не раздевая.

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.

Что интересней на свете стены и стула?

Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером

таким же, каким ты был, тем более -- изувеченным?

О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову

в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу.

В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной.

Ты написал много букв; еще одна будет лишней.

Не выходи из комнаты. О, пускай только комната

догадывается, как ты выглядишь. И вообще инкогнито

эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция.

Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция.

Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.

Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,

слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся

шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

1970(?)

* Стихотворение датировано автором. В распоряжение издательства поступило в 1993 году. (Прим. в СИБ)

-----------------

x x x

О этот искус рифмы плесть!

Отчасти месть, но больше лесть

со стороны ума -- душе:

намёк, что оба в барыше

от пережитого...

1970?

-----------------

x x x

Осень

выгоняет меня из парка,

сучит жидкую озимь

и плетется за мной по пятам,

ударяется оземь

шелудивым листом

и, как Парка,

оплетает меня по рукам и портам

паутиной дождя;

в небе прячется прялка

кисеи этой жалкой,

и там

гром гремит,

как в руке пацана пробежавшего палка

по чугунным цветам.

Аполлон, отними

у меня свою лиру, оставь мне ограду

и внемли мне вельми

благосклонно: гармонию струн

заменяю -- прими -

неспособностью прутьев к разладу,

превращая твое до-ре-ми

в громовую руладу,

как хороший Перун.

Полно петь о любви,

пой об осени, старое горло!

Лишь она своей шатер распростерла

над тобою, струя

ледяные свои

бороздящие суглинок сверла,

пой же их и криви

лысым теменем их острия;

налетай и трави

свою дичь, оголтелая свора!

Я добыча твоя.

1970 -- 1971

-----------------

Суббота (9 января)

Суббота. Как ни странно, но тепло.

Дрозды кричат, как вечером в июне.

А странно потому, что накануне

боярышник царапался в стекло,

преследуемый ветром (но окно

я не открыл), акации трещали

и тучи, пламенея, возвещали

о приближеньи заморозков.

Но

все обошлось, и даже дрозд поет.

С утра возился с чешскими стихами.

Вошла соседка, попросила йод;

ушла, наполнив комнату духами.

И этот запах в середине дня,

воспоминаний вызволив лавину,

испортил всю вторую половину.

Не так уж необычно для меня.

Уже темно, и ручку я беру,

чтоб записать, что ощущаю вялость,

что море было смирным поутру,

но к вечеру опять разбушевалось.

1971

-----------------

x x x

Э. Р.

Второе Рождество на берегу

незамерзающего Понта.

Звезда Царей над изгородью порта.

И не могу сказать, что не могу

жить без тебя -- поскольку я живу.

Как видно из бумаги. Существую;

глотаю пиво, пачкаю листву и

топчу траву.

Теперь в кофейне, из которой мы,

как и пристало временно счастливым,

беззвучным были выброшены взрывом

в грядущее, под натиском зимы

бежав на Юг, я пальцами черчу

твое лицо на мраморе для бедных;

поодаль нимфы прыгают, на бедрах

задрав парчу.

Что, боги, -- если бурое пятно

в окне символизирует вас, боги, -

стремились вы нам высказать в итоге?

Грядущее настало, и оно

переносимо; падает предмет,

скрипач выходит, музыка не длится,

и море все морщинистей, и лица.

А ветра нет.

Когда-нибудь оно, а не -- увы -

мы, захлестнет решетку променада

и двинется под возгласы "не надо",

вздымая гребни выше головы,

туда, где ты пила свое вино,

спала в саду, просушивала блузку,

-- круша столы, грядущему моллюску

готовя дно.

январь 1971, Ялта

-----------------

Любовь

Я дважды пробуждался этой ночью

и брел к окну, и фонари в окне,

обрывок фразы, сказанной во сне,

сводя на нет, подобно многоточью

не приносили утешенья мне.

Ты снилась мне беременной, и вот,

проживши столько лет с тобой в разлуке,

я чувствовал вину свою, и руки,

ощупывая с радостью живот,

на практике нашаривали брюки

и выключатель. И бредя к окну,

я знал, что оставлял тебя одну

там, в темноте, во сне, где терпеливо

ждала ты, и не ставила в вину,

когда я возвращался, перерыва

умышленного. Ибо в темноте -

там длится то, что сорвалось при свете.

Мы там женаты, венчаны, мы те

двуспинные чудовища, и дети

лишь оправданье нашей наготе.

В какую-нибудь будущую ночь

ты вновь придешь усталая, худая,

и я увижу сына или дочь,

еще никак не названных, -- тогда я

не дернусь к выключателю и прочь

руки не протяну уже, не вправе

оставить вас в том царствии теней,

безмолвных, перед изгородью дней,

впадающих в зависимость от яви,

с моей недосягаемостью в ней.

11 февраля 1971

-----------------

Литовский дивертисмент

Томасу Венцлова

1. Вступление

Вот скромная приморская страна.

Свой снег, аэропорт и телефоны,

свои евреи. Бурый особняк

диктатора. И статуя певца,

отечество сравнившего с подругой,

в чем проявился пусть не тонкий вкус,

но знанье географии: южане