Голоса потерянных друзей - Лиза Уингейт

время словно бы в разных мирах. Эти миры соединяются только во время футбольных баталий или когда ученики оказываются за соседними столиками в «Хрю-хрю и Ко-ко», куда приходят полакомиться шариками «Буден» и копченым мясом. Вот только во время одного из наших четверговых «заседаний» у меня дома, уже вошедших в традицию, Натан предупредил меня, что от академии на озере лучше держаться подальше, и я не стану пренебрегать его советом.　

— Так это… мисс Пух!　

— Да, Малыш Рэй, — снова откликаюсь я. С ним коротких разговоров попросту не бывает. Всякий раз одно и то же: беседа разворачивается в несколько этапов. Мысли в его голове разворачиваются неспешно. Это происходит, пока Рэй, как кажется со стороны, толком ни о чем и не думает, а просто смотрит в окно на деревья или на парту, старательно комкая из бумаги шарик и готовясь запустить в одноклассников слюнявый снаряд из пустого корпуса ручки.　

Но когда мысли наконец оформляются, они звучат интересно и глубоко. Чувствуется, что они тщательно обдуманы.　

— Так вот, мисс Пух, как я уже говорил, я тут подумал кое о чем, — продолжает он, взмахнув огромными ладонями с оттопыренными мизинцами — можно подумать, будто он тренируется пить чай с самой королевой. От этой мысли я невольно улыбаюсь. Каждый из моих учеников неповторим. Каждый необычен. — На том кладбище ведь не только взрослые и старики лежат, да и в кладбищенских книгах не они одни упоминаются, — говорит Рэй, и его лицо перекашивает гримаса ужаса. — Там ведь полно детишек, в том числе и младенцев, которые умерли чуть ли не сразу после рождения. Это ведь ужас как печально, а? — он замолкает.　

Подумать только, звездный форвард тренера Дэвиса всерьез расстроился из-за малышей, погибших больше сотни лет назад!　

— Ну а как иначе, тупая твоя башка, — неодобрительно цедит Ладжуна. — У них в ту пору не было лекарств и всего такого.　

— Бабушка Ти рассказывала, что тогда растирали листья, корешки, грибы, мох и всякое такое, — вставляет худышка Майкл, торопясь защитить Малыша Рэя от нападок. — Она еще говорила, что порой эти средства помогали лучше всяких современных лекарств! Ты, что ли, не слышала, а, подруга? Ой, точно, ты же прогуливала в тот день! Приходи на уроки почаще и тоже многое будешь узнавать, вместо того чтобы на Малыша Рэя кидаться. Он хотя бы пытается помочь проекту! А не сорвать его, как это делаешь ты!　

— Вот-вот, — подключается к разговору Малыш Рэй, выйдя на время из своего извечного ступора, — Скорее бы уже неудачницы перестали нести тут всякую чушь, чтобы я мог наконец закончить свою мысль. Я подумал, что мы сможем изображать ровесников или тех, кто был старше нас: к примеру, можно волосы выбелить под седину и всякое такое. Но малышей мы сыграть не сможем. Нам нужно найти маленьких детей, которые согласятся нам помочь, и заняться детскими могилами. Взять, к примеру, Тобиаса Госсетта. Он живет в квартире по соседству с нами и обычно слоняется без дела. Почему бы ему не сыграть Уилли Тобиаса, того самого, что погиб в пожаре с братом и сестрой, потому что маме пришлось оставить их дома? Пускай люди знают, что нельзя вот так оставлять малышей одних.　

К моему горлу подкатывает ком. Я натужно сглатываю, силясь с ним совладать. Тем временем ребята начинают оживленно обсуждать новый план и обмениваться мнениями за и против. К дискуссии примешивается изрядная доля нелестных намеков, оскорбления в адрес бедняжки Тобиаса и несколько не вполне цензурных выражений — вот только все это не слишком способствует конструктивности спора.　

— Перерыв! — говорю я и вскидываю руку, точно рефери. — Малыш Рэй, не забудь свою идею, — прошу я и обращаюсь к остальным: — Напомните-ка мне наши классные правила.　

Полдюжины подростков закатывают глаза и недовольно стонут.　

— Что, прямо так уж надо повторять это вслух? — спрашивает кто-то.　

— Придется, пока мы не начнем их выполнять, — замечаю я. — Или, если хотите, можем вернуться в класс и заняться разбором предложений по составу. Ничего не имею против, — я снова взмахиваю руками — на этот раз на манер дирижера. — Ну давайте, все вместе: назовите статью номер три нашей «классной конституции».

— Мы поощряем оживленные дискуссии, — отвечает мне недружный хор. — Цивилизованные дебаты — это полезный и демократичный процесс. Если у кого-то не получается донести свою позицию без криков, обзывательств и оскорблений, то нужно сперва подобрать более сильную аргументацию и только потом продолжать разговор.　

— Замечательно! — хвалю я и отвешиваю им шуточный поклон. «Классную конституцию» мы составили все вместе, а я потом распечатала ее, заламинировала и надежно прикрепила к доске. А еще раздала всем ее копии. Те, кто может цитировать конституцию наизусть, получают дополнительные баллы. — А что насчет второй статьи? Я, между прочим, заметила в вашем недавнем разговоре три — целых три, вы только вдумайтесь! — нарушения этой самой статьи, — я делаю несколько шагов назад и вновь начинаю дирижировать хором. Лица тридцати девяти учеников выражают примерно одно: «Вы невыносимы, мисс Сильва!»　

— Оскорбительные либо недопустимые в приличном обществе слова мы на уроках мисс Сильвы не употребляем! — скандирует группа на подходе к библиотечным ступенькам.　

— Верно! — я делаю вид, будто меня бесконечно восторгает их способность цитировать конституцию по памяти. — А еще лучше, если вы и за пределами класса не будете их употреблять. Такие слова превращают нас в посредственностей, а мы на такое не подписывались, потому что мы… какие? — изображая символ нашей школы, направляю на них пальцы, сложенные «пистолетом».　

— Неповторимые, — безо всякого энтузиазма гудят они в ответ.

— Ну вот и славно! — одобряю я, но тут весь мой пафос в момент сбивается. Наткнувшись на выбоину в асфальте, я оступаюсь и едва не падаю. Одна из моих туфель на высокой платформе отлетает в сторону. Ладжуна, Малыш Рэй и еще одна девочка — тихая отличница по имени Саванна — бросаются мне на помощь, а остальные ребята язвительно хихикают.　

— Все в порядке! Я ее поймала! — заявляю я, подцепляя ногой туфлю.　

— Надо бы добавить в «классную конституцию» пункт «Запрещено пятиться, если на тебе сабо», — замечает Ладжуна. Это, кажется, первая ее шутка за все время с тех пор, как она вернулась.　

— Какая ты остроумная! — подмигнув ей, говорю я, но она и не смотрит