«С французской книжкою в руках…». Статьи об истории литературы и практике перевода - Вера Аркадьевна Мильчина

Да, я твердо убежден, что именно скука побуждает наших юношей оживлять постылые будни с помощью подражаний давней эпохе, когда люди вели жизнь, полную волнений, тревог и опасностей. Именно скука заставляет наших юношей носить прически XIV столетия, отращивать бороды, прятать под жилетом кинжал, увешивать стену над постелью разнообразным оружием и мастерски владеть не только шпагой, но и кинжалом[332]. Именно скука, это не подлежит сомнению, служит причиной того, что в Париже, где все предусмотрено для охраны общественного порядка и свободы, молодые люди рассуждают о тиранах, страшатся рабства, льстят себя надеждой, что сбиры, рейтары или ландскнехты, расставленные вдоль улиц, схватят их и заточат в темницу или зарежут. Все это напоминает мне контрабандиста, который, наскучив однообразными беседами добрых людей, с которыми случай свел его за одним столом, не нашел ничего лучше, как, ради того чтобы взбодрить их и самому избавиться от подступавшей дремоты, выстрелить под столом из двух своих седельных пистолетов, заряженных пулями. Я не сомневаюсь, что среди юных, образованных жителей Парижа, принявших участие в бунте, немало таких, которые ввязались в бой исключительно от скуки.

Сегодня театр, точно так же, как при монархии, Терроре, Директории и Империи, приохочивает зрителей к господствующему вкусу, а господствует сегодня пристрастие к готическим странностям и жестокостям. Каждый вечер там раскрывают тайны общества дерзкого и безжалостного; грубость нравов там изображается привлекательной, порок – забавным, а сочувствие вызывают только преступления. Наши скучающие и разочарованные юноши нуждаются в литературной пище очень легкой и нежной, а между тем театр питает их ум и сердце отвратительными ужасами. Он пьянит их запахом преступлений; он вкладывает в их души силу, не имеющую цели, отвагу, не находящую противника, избыток гнева и энергии, заставляющий жаловаться, стенать и, наконец, обрушиваться на первого встречного; и все это в точности по методу контрабандиста – чтобы развеять скуку.

Во Франции, где страсти сильные и продолжительные чрезвычайно редки, скука и тщеславие порождают невообразимое множество причуд и даже пороков. В результате самые значительные политические потрясения, самые серьезные идеи, самые величественные революции несут на себе отпечаток легкомыслия людей, к ним причастных, и принимают формы самые наивные и самые непрочные. Во время первой революции все памятники возводились из гипса и картона, а те, кто готовились отдать свою жизнь сначала за конституционного монарха, а затем за республику, первым делом спешили обзавестись особым костюмом. После революции 1830 года то же ребячество повторилось вновь, и каждый из наших юных республиканцев, так сильно желающих выделиться на общем фоне странным нарядом, напоминает волка, одетого пастухом, из басни Лафонтена:

Готов был написать на шляпе он своей:

Я здешних стад пастух, овец пасу, ей-ей[333].

Не знаю, не слишком ли далеко я захожу в своих выводах, но в фанфаронах 1791 года, в санкюлотах года 1793-го, в мюскаденах времени Директории, в имперских камергерах, в пуританах эпохи Реставрации и республиканцах 1832 года мне видится один и тот же вечный, хотя и подверженный некоторым изменениям, тип французского маркиза[334]; эти щеголи, остроумцы и модники, эти любезные повесы со времени Фронды до царствования Людовика XV были, в зависимости от своих склонностей, дерзкими бретерами или дамскими угодниками, они могли сыпать остротами или плевать в колодец, чтобы смотреть на круги, образующиеся на воде, но все они сохраняли привычку одеваться, говорить и действовать не так, как все, и нападать на ночную стражу – лишь бы развеять скуку.

Характеристическая черта, общая для всех потомков маркиза, – это неучтивое и грубое обхождение со всеми, кто не принадлежит к их касте. Демократическим аристократиям свойственны спесь и потребность постоянно выказывать свое превосходство, отчего маркизы-республиканцы бесконечно более обидчивы, нежели маркизы-дворяне. Забавно видеть, как эти люди, которые бредят равенством и его проповедуют, приближают к себе или с презрением отталкивают от себя собеседников в зависимости от того, насколько полно те разделяют их убеждения. Во все эпохи народные корифеи, республиканские аристократы держались бесконечно более надменно, более неприступно, нежели знать монархическая. Как правило, в них столько же гордыни, но куда меньше учтивости. Между тем во Франции учтивость есть черта естественная, отчего и было сказано справедливо и остроумно, что у французов убеждения республиканские, но нравы монархические.

Именно из‐за этого смешения противоположных склонностей потерпели неудачу предприятия всех тех, кто до сей поры пытался насадить во Франции республиканизм. Еще и сегодня они образуют секту малочисленную, которая только и делает, что оскорбляет и оскорбляется, потому что нигде не может найти себе места, а ее так называемое прямодушие, которое на самом деле есть не что иное, как неучтивость, а порой и просто грубость, не может ужиться ни с нашими установлениями, ни с тем, что осталось у нас от наших старинных религиозных, моральных и политических обыкновений.

Отсюда проистекают у всех этих сектантов, кто еще сохранил какую-то энергию, смутная тоска и разочарование, смешанное с гордыней и гневом, а под влиянием этих чувств совершают они тысячу нелепых поступков. Они одеваются не так, как все, они курят до одури, а когда представляется случай, примыкают к бунтовщикам.

Развлечения эти, зачастую вовсе не безобидные, в сущности не что иное, как смешное следование моде. Но, быть может, мы вправе сделать этим юношам, которые до революции 1830 года слыли столь благонравными и столь прилежными и которые внезапно сделались безжалостными насмешниками, неблагодарными гонителями всех предшествующих поколений, упрек более серьезный. Грешить неуважением к собственным отцам – больше, чем неучтивость; впрочем, это выходит за рамки моего очерка.

Во Франции сегодня детям и подросткам дают чересчур много воли. Есть один персонаж, за последние несколько лет, как ни странно, сделавшийся значительной особой и благодаря роли, какую он сыграл, и благодаря слишком поэтическим портретам, какие с него написали. Это парижский мальчишка, гамен. Не имеющий ни прошлого, ни будущего, ни занятий, ни потребностей, но жаждущий новизны и движимый ребяческой дерзостью и жестокостью, гамен проникает повсюду, расталкивая всех, кто ему противится. Вечно глумливый, заносчивый, а порой и опасный, он не боится ни пушек, ни законов, ни родителей, ни самого Господа, даже если в него верит. Гамен в семействе маркизов стоит особняком: это демократический Людовик XIV, Наполеон от демократии, который, в упоении от своей непомерной независимости, восклицает: «Свобода, равенство, республика – это я!» Поэтому сегодня гамену кадят, как прежде кадили Людовику XIV и императору, ведь человеку, кажется, на роду написано бояться того, что его восхищает, равно как