Год рождения 1921 - Карел Птачник

2

Днем они спали в сараях, заброшенных сторожках и на сеновалах, а по ночам шли к границе, — усталая, измученная переходами рота, двести молодых чехов в темно-коричневом обмундировании и кучка немцев в измятых мундирах когда-то победоносного вермахта. Впереди шагал горбатый капитан. За колонной тащилась заезженная кобыла с возком, на котором болтались жестянки со свекольным повидлом, ящичек с маргарином и груда черствых буханок. Вторая лошадь пала по дороге, и Гиль пристрелил ее.

Кругом тянулись незнакомые места, как неистовая буря, барабанила канонада, виднелись залитые лунным светом, словно нарисованные склоны гор и мертвые долины, обломанные деревья, хилые мостики и разбитые дороги, слышался шум невидимых потоков, собачий лай в темноте.

Кругом — никуда не ведущие просеки, холодное, равнодушное ночное небо, пронизанное рокотом самолетов, и то глухой грохот вдали, то тишина, заставляющая прислушиваться, затаив дыхание…

Наполненный смятением мир, окружавший чехов, был для них ограничен контурами нескольких ближайших предметов, едва различимых в потемках, но как он угнетал марширующую колонну, повисая над ней, подобно хищной птице!

Точно так же, пять или шесть лет назад, тысячи наших братьев по крови бежали от когтей свастики. Через границу, по замерзшим рекам южной Моравии и Словакии, через словацкие горы на восток, на юг и на север, туда, где еще можно свободно вздохнуть, выпрямиться и приготовиться к бою с кровавым чудовищем, грозившим маленькой стране, окруженной тесным кольцом гор. Вот так же ныне возвращались и эти парни в коричневой униформе, такие же настороженные и охваченные стыдом от того, что они ничего не сделали, никак не помогли приходу лучшего будущего, которое уже видно там, вдалеке, откуда встает солнце.

Парни помогали изнуренной кобыле тащить в гору рассохшийся возок, кованые сапоги звякали о камень, колеса подпрыгивали на толстых корнях деревьев, подковы стучали торопливо, как сердце усталой лошади. Вперед и вперед, пока на востоке не заблещет заря!

Четыре ночных перехода привели роту к пограничным горам. Войск нигде не было видно, в города рота не заходила, а деревни, которые они миновали, были почти безлюдны. Несколько раз встречались патрули, но с ними вел переговоры только капитан. Уже четверо суток никто в роте не получал известий о последних событиях. Осунувшийся, небритый, весь в пыли, капитан шагал молча. Он почти не разговаривал даже с немцами. Солдатам этот марш казался ненужным и бессмысленным, в раздражении они огрызались друг на друга и срывали злобу на переводчике Куммере, который объявил, что вернется в Прагу, снова наладит торговлю вином и больше слышать не захочет о Германии.

Это еще больше обозлило всех немцев. Они упрекали Куммера в том, что он плохой немец и готов продать убеждения за несколько бочек кислого вина, с презрением отзывались о судетских немцах. Заодно досталось и Липинскому, — усталые, уже не сдерживавшиеся солдаты насмехались над его нескладной немецкой речью и поносили вообще всех поляков и восточных немцев. Подчиненным Кизера необходимо было над кем-нибудь издеваться, чтобы отвлечься от безотрадных дум о собственной судьбе. Каждый пройденный километр уводил их от родных мест, но они не решались перечить капитану.

— Зачем бежать так далеко? — ворчали они. — Можно просто избавиться от этого чешского сброда, а потом ждать, что будет. — И они снова ополчались на Куммера. — Тебя-то это устраивает, теперь до твоих бочек рукой подать. Шкура ты, как все судетцы. Когда мы захватили Прагу, ты небось убежал к нам, потому что боялся за свою лавку. Даже по-немецки не умеешь говорить как следует. А теперь, когда наша карта бита, прикинешься чехом. Наверняка соберешь подписки о том, что ты своих не обижал. А может, эти бумажки у тебя уже в кармане? В Праге они тебе пригодятся. Да, ты и в самом деле чехов не обижал, словно чуял, как обернется дело, чем кончится эта проклятая война!

— Какой позор! — огрызался Куммер. — Я немец и останусь им до смерти. И мне ни капельки не стыдно, что я родился в Судетах. Какая разница между берлинским и ганноверским немцем? А в Лейпциге разве уже немцев нет? Мы, зарубежные немцы, куда больше патриоты Германии, чем вы, «рейхсдейче». Мы никогда не забывали языка отцов и своей родины. И не забудем, что бы ни произошло! На нас, зарубежных немцев, Германия всегда может положиться.

Но товарищи смеялись над ним, и Куммер чуть не плакал с досады, он шел отдельно от всех или с ефрейтором Гюбнером, беседуя с ним вполголоса.

— Я был поваром, — ворчал Гюбнер, — служил в лучших ресторанах Берлина, Кельна, Лейпцига. Война сгубила наше ремесло. Чтобы сварить «айнтопф», не требуется никакой квалификации. Может, после войны дело пойдет иначе. Я раньше любил изобретать новые блюда. Бывать на людях мне не по вкусу, а уж в военные я и вовсе не гожусь. Я даже не женат. На что мне жена? Позабавиться можно и с судомойками… Эх, найти бы после войны хорошее местечко! Да чтобы было из чего готовить! Как ты думаешь, будет?

Бент во время этого похода часто подходил к Карелу.

— Когда придет время расставаться, а его уже недолго ждать, — злорадно обещал он, — я пристрелю вас вот из этого пистолета. За все, что вы сказали мне в Саарбрюккене. Не пытайтесь бежать, я найду вас, даже если мне придется ползти за вами на карачках. Вы испортили мне жизнь, и за это я с вами рассчитаюсь!

Полуслепой Станда всю дорогу жаловался на больные ноги. Когда рота спала или отдыхала где-нибудь на склоне холма, греясь на солнышке, Станда разувался и лечил свои ноги; ступни у него опухли, кожа на пятках была содрана, каждый шаг причинял нестерпимую боль. К утру, после ночного перехода, он едва двигался и плакал от боли.

— Терпи, терпи, — подбадривал его Кованда. — Не лежать же тебе тут, когда до дома два шага осталось. Я бы на четвереньках дошел, хоть никогда в жизни так ходить не пробовал.

И Станда стискивал зубы и шел, кряхтя от боли, шатаясь из стороны в сторону и спотыкаясь о камни.

— Дома я никогда не ходил дальше, чем за гумно, — куда уж мне, слепому. А тут такой путь, такой страшный путь!

На пятый день Куммер и Гюбнер исчезли. Во время привала они сидели на опушке, в стороне от всех, а потом пошли в лес и не вернулись. Их хватились только к вечеру и стали искать, хотя все догадывались, что они не вернутся и не будут найдены. Рота уже стояла, готовая к походу, и капитан нетерпеливо прохаживался по дороге. Над головами колонны, низко, у леса, пролетело звено истребителей. Все невольно пригнулись, ожидая обстрела.

Гиль, Бекерле и Липинский вернулись из леса.

— Нет их, скрылись, — отрапортовал Гиль и яростно отшвырнул ветку, о которую опирался. — Попадись они мне, я бы их… — И он выразительно похлопал по кобуре.

— Так, значит… — сказал Кизер и равнодушно пожал плечами.

Перед самым отходом Карел попросил у капитана разрешения поместить Станду Ежа на повозке. Станда, с трудом передвигая ноги, тоже подошел к ним.

Капитан поглядел на Карела, потом на Станду. Кованда, поддерживая Ежа под руки, ждал решения Кизера.

— Невозможно, — холодно ответил тот. — Лошадь слишком слаба. В России наши солдаты проделывали марши втрое длиннее. Он должен идти.

Карел понял, что упрашивать нет смысла.

— Благодарю, — сказал он и повернулся.

Капитан остался сзади, за повозкой, с ним Нитрибит, Липинский, Бент, Олин и Гиль. Кованда со Стандой задержались, и Гиль подошел к ним.

— Also los! — прикрикнул он на Станду, грубо толкнул его и выбил очки из рук. Станда пошатнулся, испуганно вскрикнул и хотел было нагнуться за ними, но нечаянно наступил на хрупкие стекла тяжелыми сапогами. Очки хрустнули, как раздавленный кремень.

— Мои очки! — жалобно вскрикнул Станда и принялся шарить по земле руками. Рота остановилась.

— Ты загубил ему очки, паскуда! — сказал по-чешски Кованда Гилю. — Не совестно тебе, сукин сын?

Гиль, захлебнувшись от ярости, ткнул коленом наклонившегося Станду, и тот упал ничком на каменистую дорогу.

— Очки, дайте мне очки! — плачущим голосом умолял он.

Кованда, стиснув кулаки, кинулся на Гиля. Ефрейтор отскочил в сторону, торопясь выхватить из кобуры пистолет, и споткнулся. Железный кулак Кованды обрушился на него. Но удар был плохо нацелен и не оглушил здоровяка-ефрейтора; падая навзничь, он выстрелил. Пуля просвистела в ветвях, над головой Кованды, Гиль ловко перевернулся на живот и снова прицелился. Ошеломленный Кованда стоял как вкопанный. Хлопнул выстрел, и вдруг Кованда увидел, как рука Гиля опустилась, пальцы судорожно разжались и пистолет выпал из них. Гиль выгнулся, вцепился в молодую траву и, упершись коленями в землю, попытался подняться. Но руки подломились, и он повалился на землю. Изо рта у него побежала алая струйка крови.