Маг. Биография Паоло Коэльо - Фернандо Морайс

И лишь когда из глубин памяти вдруг выплыл древний иероглиф, он начал понимать, что происходит. Полностью разорвав узы, связывавшие его с христианской верой, он в последние несколько лет заряжался негативной энергией, стремясь к цели, которой не сумел достичь сам Алистер Кроули, — к встрече с дьяволом. А в это субботнее утро произошло то, что Фратер Заратустра называл «выбросом магической энергии»: то, о чем Пауло так часто просил, о чем заклинал, пытался добиться с помощью всех своих обрядов, омовений, мечей Святого Георгия, наконец свершилось. Просимое — даровано: Пауло оказался лицом к лицу с дьяволом. Ему захотелось выброситься из окна, однако он сообразил, что, прыгнув с четвертого этажа, может расшибиться, переломать руки и ноги, утратить способность двигаться, но вовсе не обязательно умрет. Рыдая, как заблудившийся ребенок, зажав уши, пригнув голову к коленям, он вспоминал обрывки проклятий, которыми в колледже Санто-Инасио гремел когда-то с амвона падре Руффьер:

<…> И вот мы уже в аду! Мы видим вокруг лишь слезы и слышим скрежет зубовный!

<…> И все мы рыдаем и каемся, а дьявол смотрит на нас с мерзкой улыбкой, от которой наши страдания становятся еще страшнее. Но самая лютая кара, самая невыносимая муки — в том, что у нас нет никакой надежды. Мы останемся здесь на веки вечные.

<…> А дьявол говорит: милый мой, твои страдания еще и не начинались!

Да, вот оно — Пауло попал в ад, который оказался пострашнее, чем живописал его падре Руффьер, и где вдобавок ему суждено пребывать в одиночестве. Да, потому что началось это уже давно — сколько же прошло? два часа? три? Он потерял представление о времени — а Жиза куда-то запропастилась. Может, и с ней что-нибудь стряслось? Чтобы перестать думать об этом и хоть как-то отвлечься, он принялся пересчитывать книги на полках, потом диски, картины, ножи и вилки, тарелки, носки, трусы… Доходил до конца и все начинал с начала — книги, пластинки… Жиза застала его над раковиной на кухне, с тарелками в руках и, переполошившись, принялась расспрашивать, что с ним, однако Пауло, дрожа всем телом и стуча зубами, не силах был ничего объяснить, только твердил: «Не знаю».

— Как не знаешь?! Все ты знаешь! — вспылила Жиза. Обнявшись, они опустились на колени и оба заплакали. В ту минуту, когда Пауло признался Жизе, что боится смерти, в голове его вновь ожили видения прошлого: «Тебя страшит смерть, — кричал ему когда-то падре Руффьер, — а меня возмущает твой страх!» Жизе тоже было неловко, что такой панический ужас обуял человека, еще совсем недавно казавшегося всезнающим, уверенным в себе, настоящим мужчиной, который познакомил ее с разнузданными магическими действами О.Т.О. Впрочем, он находился в таком состоянии, что ничье мнение — падре, возлюбленной или отца с матерью — его не интересовало. А истина заключалась в том, что он не хотел умирать, а еще меньше — отдавать душу дьяволу. Набравшись храбрости, он шепнул Жизе на ухо:

— Надо пойти в церковь! Надо выбраться отсюда и прямиком двинуть в церковь!

Активистка левого движения не поверила своим ушам: ее возлюбленный собрался в храм Божий?

— Что ты там собираешься делать, Пауло?

Общаться с Богом. Просить у Него прощения за то, что сомневался в Его существовании, и тем самым положить конец этим мукам. Он потащил Жизу в ванную, включил душ, а сам скорчился на полу рядом с нею. Смрад, туман и грохот не исчезали. Пауло принялся громко читать молитвы, все, какие только знал: «Отче наш», и «Верую», и «Богородице, Дево…», пока Жиза не начала вторить ему. Потом они так и не смогли вспомнить, сколько времени провели на полу душевой кабины, под ледяными струями воды, от которой у них посинели и онемели кончики пальцев, но наконец Пауло вскочил, опрометью бросился в гостиную и схватил с полки Библию. Вернувшись к Жизе, он открыл священную книгу где пришлось, — а пришлось на 24-й стих 9-й главы Евангелия от Марка — и вместе с Жизой принялся твердить, как мантру:

Верую, Господи, помоги моему неверию…Верую, Господи, помоги моему неверию…Верую, Господи, помоги моему неверию…

Эти пять слов они повторяли сотни, если не тысячи раз. При этом Пауло — так же громко — отрекался от всяких связей с О.Т.О., Кроули и всеми демонами, которые в ту субботу, судя по всему, вырвались из преисподней, чтобы мучить его. Когда же наконец пришло умиротворение, за окнами уже вечерело, а Пауло пребывал в совершеннейшем изнеможении — физическом и моральном.

После всего пережитого они побоялись оставаться на ночь у себя дома, хотя там не было ни следа от бушевавшего совсем недавно землетрясения, все оставалось по-прежнему — и книги на полках, и мебель, и утварь. Решив не рисковать, они провели остаток уикенда в квартире Педро и Лижии, в квартале Гавеа. После того как Жиза сблизилась с Пауло, она часто бывала у его родителей, а те — Лижия в особенности — радушно ее принимали, были с ней ласковы и заботливы. В глазах родителей главным недостатком Жизы был ее политический радикализм. На воскресных семейных обедах, когда за столом собирались родители, дяди-тети и бабушки-дедушки Пауло, Жиза не упускала случая лишний раз продемонстрировать свои убеждения, хоть и знала, что аудитория состоит из пламенных сторонников Салазара, Франко и, разумеется, твердолобых апологетов нынешнего бразильского режима. Мало-помалу Жиза отходила от активной работы в студенческом движении, но взглядам своим оставалась верна.

…Когда во втором часу дня Пауло и Жиза покидали родительскую квартиру, дона Лижия напомнила, что вечером ждет их на ужин, который устраивала в честь своей сестры Элоизы. Пауло в ту пору еще не водил машину, и они на такси вернулись к себе. Не было ни зловония, ни миазмов, ни битого стекла — ничто не напоминало о том, что всего двое суток назад, по их убеждению, здесь развернулась битва Добра со злом. Приняв душ, Пауло выбирал одежду и решил больше не быть рабом предрассудков. Вытащил из шкафа голубую рубаху с короткими рукавами и цветными аппликациями на карманах, подаренную матерью три года назад и ни разу не надеванную. Не надевал он ее потому, что она была куплена родителями в Асунсьоне, столице соседнего Парагвая, а Пауло после своего тюремного заключения в Понта-Гросса не мог ни слышать, ни произносить это название. Облачаясь в нее, он первым делом хотел проверить, избавился ли от своей эзотерической чуши. Они с Жизой пообедали, а в два часа Пауло отправился к Раулю, чтобы сопровождать друга в ДОПС.

Им потребовалось более получаса, чтобы по забитым машинами улицам проехать 15 километров от Жардин-де-Ала до штаб-квартиры ДОПС в самом центре города; они потратили это время на обсуждение предстоящих дел и прежде всего — раскрутки нового диска. Год назад, выпустив альбом «Криг-Ха, Бандоло!», оба прошли во главе шествия по самому центру старого Рио — идея принадлежала Пауло и оказалась очень удачной. Хеппенинг, к которому еще не успели привыкнуть, удостоился нескольких поистине бесценных минут в выпусках новостей, не говоря уж об интервью в газетах и журналах. Для «Гиты» они хотели устроить что-нибудь более экстравагантное. Спокойствие, в котором пребывали оба друга, направлявшиеся в политическую полицию военной диктатуры — причем одни, без адвоката или представителя фирмы-производителя, — объяснялось вовсе не легкомыслием. Оба они — Рауль уж точно — были довольно известны в музыкальном мире, а кроме того, не прятали никаких «скелетов в шкафу». Если не считать отсидки Пауло в Понта-Гросса в 1969-м да кое-каких трений с цензурой, ни того, ни другого нельзя было записать в противники режима. Режим так или иначе давно ликвидировал всех, кто с оружием в руках ему противостоял. Полгода назад, в конце 1973-го, армейские части буквально утопили в крови последние очаги сопротивления в Арагуайе, на юге штата Пара, убавив численность бразильской компартии на 69 активистов. Режим был и еще долго будет повинен в жестоких расправах и казнях, но в тот майский понедельник 1974 года не было никаких оснований опасаться ДОПС — уже хотя бы потому, что было известно: в пытках и тайных убийствах замешаны главным образом органы контрразведки сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил.