Ошибка «2012». Мизер вчерную - Мария Семенова

Колякин пригнулся, кивнул Ржавому и свистящим шёпотом приказал:

— Давай, Сусанин, веди.

И они пошли — вслушиваясь, вглядываясь, держа стволы наготове. Тяжелее всех оказался вооружён Абрам. Помимо двух «калашниковых», трех «макаровых» и баула, он пёр ещё деревянный ящик с двумя цинками. Естественно, на голове. Колякин уже и не удивлялся. Его рассудок просто фиксировал происходившее, утратив, кажется, способность чему-либо удивляться.

А площадка для съёмок третьеразрядного ужастика всё тянулась и тянулась кругом, и конца-краю ей не было. Кровь, раскиданные кости, обрывки одежды… Горел барак двенадцатого отряда, на крыше клуба отбивались ступерами, из библиотеки раздавался нечеловеческий визг.

Казалось, ад уже взошёл на землю, и уже небо как свиток, и как власяница — Луна, и навсегда убиты любовь и надежда, и уже погасло солнце, и нету пути…

Но, как оказалось, выражение «глаза страшатся — руки делают» относится не только к неприподъёмной работе. Постепенно беглецы миновали жилую зону, пробрались на производственную и припустили рысцой к металлическому цеху. Бежали, впрочем, недолго.

— Стоп! — вдруг вскинула руку Мамба, в её голосе слышалась отчётливая тревога. — Там эти твари, они ждут нас. Их десятка три.

«Там» — это за высоким штабелем брёвен, громоздившимся у лесопильного цеха.

— Да откуда тебе знать, ты же не местная, — начал было Ржавый, но тут, как и предсказала Мамба, брёвна зарокотали и покатились, этак картинно, словно в низкобюджетном боевике, и показался пёстрый, но очень слаженный взвод. Зэки, вольняшки, контролёры…

По-разному одетые, они всё равно выглядели близнецами: мутные глаза, неестественно оскаленные зубы, резкие и опасные, словно у матёрых хищников, движения. Одно слово — стая. С леденящим душу рёвом они бросились вперёд…

Только не на тех нарвались. Клацнули затворы, и острые пули со стальными сердечниками веером ушли в цель. На таком расстоянии промахнуться было сложно… Кое-как отдышавшись, беглецы сменили отстрелянные рожки и, унимая дрожь в руках, двинулись дальше. Прочь от груды мёртвых тел, прочь от запаха бойни…

И вот он наконец, металлический цех, облезлый, приземистый, допотопный. Он выпускал нехитрый бытовой инвентарь: лопаты вроде той, что послужила Колякину «алебардой» в свинарнике, а также шайки, вёдра, поддоны, лейки, корыта. Местные охотно покупали эту продукцию, считая её достаточно качественной при скромной цене, но на большом рынке, где уже присутствовал «Фискарс»[196], делать с ней было нечего. Глобализация требовала своего, и с подачи лучшего друга ФСИНа пещёрского зама по строительству, было начато возведение нового цеха. Огромного, просторного, оборудованного по последнему слову. Чтобы выпускал и переносные гаражи, и железные двери, и крылья для иномарок…

— Хорош, прибыли! — Ржавый остановился возле навеса, под которым копились отходы производства: обрезки уголка, куски труб, полоски металла, щетинившиеся ржавыми заусенцами. Воровато оглядевшись, авторитет поманил Абрама синим татуированным пальцем: — А ну-ка, земеля, подсоби!

Вдвоём они сдвинули железный лист, заваленный строительным хламом. Под ним разверзлась дыра вроде той, в которую лазила Алиса.

— Вот и метро. — Ржавый с гордостью подмигнул и вытащил из-под хлама тщательно свёрнутый пластиковый пакет. — Конечная остановка — станция Воля!

В пакете обнаружились фонарь, нож, сотовая трубка и комплект цивильной одежды. Без могущественной продажной руки здесь явно не обошлось.

«Во бардак у меня на зоне!..» — горестно подумал майор и не удержался, придвинулся к Ржавому:

— Кто?

— Да какая теперь, на хрен, разница? — пожал плечами рецидивист. — Ты ведь, гражданин начальник, нашу жизнь знаешь. Всё продается, всё, блин, покупается… Ладно, хорош базарить, двинули в подкоп. Я в голове, за мной амбал, затем чёрная фрау, следом Сердюков, дальше Чёрный Болт, потом ты, гражданин начальник. Уж не обессудь, что в хвосте[197].

Подкоп, даром что тесноватый, оказался сделан по уму. Сухой, пологий, с деревянными крепями. Ползти на четвереньках под его суглинистым сводом было не то чтобы очень приятно, но определённо безопасно. В боевиках, о которых мы тут часто упоминаем, при сходных обстоятельствах кто-нибудь сразу начинает пищать: «Я не могу!» — закатывать истерики и жаловаться на клаустрофобию. Наш народ, похоже, всё же покрепче. Майора, например, совсем не волновали три метра земли, которые он задевал то спиной, то затылком, — он думал совсем о другом. Вот жизнь! Он, главный лагерный кум, надежда и опора, ползёт к спасению по ходу, вырытому зэками. Ползёт из своей же собственной зоны. Сказал бы кто ему ещё вчера…

Внезапно движение застопорилось. Впереди послышалась щёлкающая африканская речь, затем с чувством выругались уже по-русски, и голос негритянки мрачно возвестил:

— Абрам не может пролезть в трубу, надо давать задний ход. Надо поменяться местами, чтобы расширить проход.

— Слышь, друг, я, случаем, не ослышался? — спросил Колякин у Бурума. Обращаться приходилось к его заду, смутно маячившему в потёмках. — Правда, что ли, задний ход?

— Не ослышался, — ответил тот, и его зад стал медленно, но верно сдавать на майора. — Ползи, гражданин начальник, в натуре.

Тут опять подала голос негритянка, и весть снова оказалась нерадостной:

— Эй там, в хвосте, ушки на макушке! Репты уже близко!

Майор не понял, кто такие репты, но то, что имелись в виду их преследователи, не оставляло сомнений. Обдирая колени, Колякин стал пятиться. Автомат цеплялся буквально за несуществующие выступы, магазины били по телу, однако Андрею Лукичу упорства было не занимать.

Выбравшись наконец из норы, он быстро глянул кругом и вместо испуга почувствовал даже что-то вроде гордости за любительницу сигар. «Вот ведь шельма, всю правду видит…»

Да, негритянка явно видела сквозь землю. Со всех сторон к цеху подтягивались… как она их там назвала? В общем, эти. Их было не просто много, а фантастически много. Как если бы на «избранность» позарилась вся зона до последнего человека. А потом, уподобившись простейшим, каждый ещё и размножился делением.

— Ох, затопчи слоны того льва… — вылез на свет Божий зэк Бурум, глянул, скупо выругался по-африкански и погладил пальцами автомат. — Сигиди! Их тысячи, но и нас не меньше, ведь так, белый?

— Так, твою мать, — отозвался прапор Сердюков.

За ним выбрался амбал, потом негритянка. И что самое удивительное, показался Ржавый — вот ведь мог бы на всё плюнуть и уже переодеваться на воле, так нет, вернулся. Да ещё прямёхонько в окружение.