Сто тысяч Королевств - Н. Джеймисин

Перспектива продолжить прямо сейчас увявшую было линию допроса попахивала неприкрытой угрозой. Столь много секретов всплыло на поверхность; слишком много силков-душеловок готовилось схлопнуться, поймав в капкан разбередившие сердце чувства. С усилием, но я оттеснила давящие подозрения насчёт Вирейна.

— Желанием матушки было спасти… уберечь отца, — подала наконец голос. Верно. Неплохая тема, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей. Думаю, должно быть, постепенно она взрастила в себе ростки любви к нему, какой бы причудливой поначалу и не зародилась их связь. А он… я доподлинно знаю: он-то любил её. Я помню, как глаза его горели отсветом этой любви.

— Так и есть, — сказал Ньяхдох, столь же невозмутимо, как вёл себя до моей оплошности. — Безысходное отчание вскрыло её уязвимость. Разумеется, мы не могли ни повернуть эту возможность себе на пользу.

Мне стоило усилий не сорваться снова, дав расцвести вспышке гнева, но я вовремя загнала ярость обратно.

— Разу-уу-умеется, — протянула в ответ. — Тогда-то, найдя лазейку, и уломали впустить в её нерождённое дитя душу своей Энэфы. И… — Глубокий вздох, перед тем как сорваться в пропасть. Краткая передышка, чтобы собраться с силами. — Отец знал?

— Понятия не имею.

Раз сами Энэфадех не в курсе, был ли отец посвящён в суть дела, то и никому боле не известна истина. По крайней мере, здесь, во дворце. А мне не доставало отваги вернуться домой, в Дарр, и стребовать ответы с Бебы.

Как бы то ни было, из всех возможных видений я предпочитала избрать то, где отец мой безоговорочно любил меня с рождения, узнай или не узнай он правды после. Тогда как матушка лишь дозволила себе эти чувства, предпочтя их изначальным дурным предчувствиям. Оберегая меня от уродливых фамильных скелетов — из каких-то обманных ожиданий, что судьба ниспошлёт мне немудрящую, мирную жизнь в Дарре… по крайней мере, покуда боги не явились бы вновь, заявить право на то, что считали своим.

Мне следовало бы хранить спойкоствие, но я попросту не могла сдерживать всё это в себе. Сжав сомкнутые глаза руками, разразилась злым смехом. Сколько чуждых надежд… ожиданий… упований… и все они, как прикованные, свернулись цепями вкруг меня одной.

— А я… дозволено ли мне самой право владеть хоть крохой себя? — прошелестела тихо.

— Чего бы тогда вы хотели? — спросил Ньяхдох.

— А?

— Будь вы свободной. — Что-то такое прозвенело в его тоне, чего я не могла постичь. Тоска по утраченному? Нет, не только, что-то… большее. Добросердечное благодушие? Нежность?! Да нет, быть того не может! Невозможно. Невероятно. — Чего бы вы хотели для себя самой? Сами?

Невинный вопрос этот лишь сильнее разбередил сердце. В груди заныло с новой силой. И я возненавидела падшего за ненароком брошенные слова. Это он повинен в том, что моим желаниям не судьба уже сбыться, — его вина, его грех… его и моих родителей, и Декарты, и даже самой Энэфы.

— Я так устала поддаваться чуждой воле, лепящей из меня всё, что только им вздумается. Быть послушной игрушкой в чужих руках, — произнесла наконец. — Я хочу быть собой, и только собой.

— Не будьте ребёнком, пора повзрослеть.

Я поражённо оглянулась на него, в испуге, смешанном напополам со злостью; хотя, разумеется, в клубящейся тьме было не разглядеть ни зги.

— Как?..

— Вы — детище ваших создателей, отшлифованное пережитым опытом. Подобно любому другому творению этой вселенной. Смиритесь с этим и делайте, что должно; давайте, кончайте уже, мне до смерти надоело выслушивать ваше нытьё.

Разразись он этой своей отповедью привычно холодным тоном, и я бы встала на дыбы, сочтя его слова за оскорбление. Но если чем и отдавал усталый голос, так справедливым укором; я с горечью помянула про себя цену, кою падший уплатил за моё себялюбие.

Воздух вблизи снова пошёл рябью, взбаламутившись, мягко, почти осязаемо оседая на коже. Словно говоривший смещался, всё ближе и ближе.

— Так или иначе, грядущее в ваших руках, творите, что хотите, — даже сейчас… Поведай мне свои желания.

В сущности, поглощённая местью, я никогда не задумывалась об ином. Я хочу… хотела бы так мало; пределом моих желаний были такие простые мечты, равно как у всякой молоденькой девчушки. Друзья. Семья. Счастье, — для дорогих мне людей.

А ещё…

Тело затрепетало от несуществующего холода. В душе закопошились недоверчивые подозрения насчёт некоторой странности этих, всплывших из глубин подсознания, чувств. Не отпечаток ли то пробуждающейся Энэфы?

Смиритесь с этим, и будь что будет.

— Я… — захлопнула рот. Сглотнула. Повторила попытку. — Я хочу нечто другое… иной путь для мира. — Ах, ведь мир и взаправду изменился бы, разделайся с ним подчистую Ньяхдох на пару с Итемпасом. Груда расколотых булыжников, да погребённое под багряными от крови руинами цивилизации человечество, только и всего. — Лучшую жизнь.

— Какую же?

— Не знаю, — я судорожно сжала кулаки, натужно борясь облечь членораздельной речью ускользающие из пальцев чувства, поражаясь собственному тщетному бессилию. — Сейчас, когда всё и вся охвачено… страхом. — Есть, уже точнее. Я уцепилась что есть сил за ниточку ощущений. — Мы живём по милости богов, довольствуясь их брезгливой жалостью, полностью подчиняя жизни каждой вашей прихоти; мир вертится вкруг божественных капризов. Равно как и мрём, втянутые, или нет, в ваши раздоры. Гибнем за так. Изменилось бы наше существование, если… если бы вы просто… ушли прочь? Покинули мир?

— Смертей бы только прибавилось, — сказал Ньяхдох. — Наш исход поверг бы в ужас и страх поклоняющихся Троице. Кой-кто сразу зарыскал б в поисках козлов отпушения, ища на кого бы переложить вину — и поименовать грешником. Покуда прочие, те, кому новый миропорядок придётся по душе, роптали б, негодуя — и ненавидя отступников, еретиков, блюдущих старый обычай. И мир погряз бы в войне и разрухе, на долгие-долгие тёмные века.

Чудовищная правда отзывалась в подбрюшье, выворачивая наизнанку внутренности и обжигая кожу тошнотворным ужасом. Но потом моих рук дотронулись — лёгким касанием овевая прохладой. Падший растирал мне плечи, — как если бы это могло принести долгожданное успокоение.

— Но, со временем, войны улеглись бы, — добавил снова. — А в буре яростного пламени, на пепелище, пробивает себе путь свежая поросль, пробуждаясь от сна.

А в мерно струящемся голосе — ни похотливого вожделения, ни буйствующего ража; верно, оттого, что чувства мои притупились, и до него не долетало ни капли. Он не уподоблялся Итемпасу, не мирившемуся ни с единой изменой — и волей своей изгибая… избегая их. Или же — круша и разнося в клочья. Нет, Ньяхдох же гнулся сам, изменяясь, клонясь, — влекомый чужой волей. Вспышкой промелькнувшая мысль эта на мгновение ввергла меня в уныние.