Отныне я – странник - Виталий Гавряев

— Ну, здравствуй зятёк, спасибо тебе, порадовал ты меня внучкой. Удружил. Теперь, немного погодя, жду от тебя уже внука. Ты уж извини меня старого, но в твоё отсутствие, я сам сделал дитю колиску (колыбель). Да не стой ты как столб, иди скорее к своей лебёдушке, чай измаялся, её не видя. Да и на сокровище своё, поди, не терпится скорее посмотреть.

В этом, бывший стрелец оказался прав. Юре хотелось как можно скорее войти в дом, но отталкивать тестя, перекрывшего собой дверной проём, тоже не хотелось. Как будто прочитав мысли зятя, Матвей шагнул в сторону, уступая дорогу и молча, отодвинул рукой Марью, не успевшую вовремя посторониться.

Жену, Гаврилов нашёл в их спальне, она как раз сидела и кормила грудью ребёнка. За этим занятием, она была похожа на Мадонну с картины Рафаэля «Мадонна в кресле» — тот же взгляд, наклон головы, та же нежность, с небольшой каплей грусти. Только, вместо просто сидящего на руках младенца Иисуса, его ещё маленькая дочурка, приникшая к материнской груди. Прикрыв за собой дверь, Юра замер, не в силах оторвать от жены своего взгляда. Она тоже заметила его, её взор стал радостным, но одновременно, покраснев и засмущавшись, она тихо промолвила:

— Юрашка, любый мой. Не надо так на меня смотреть, мне неудобно так. Дай, пожалуйста, дочурку докормить.

— Да, да родная, я подожду. — Ответил Юрий и беззвучно ретировался в соседнюю комнату.

Ждать пришлось не очень долго, но это время, всё равно тянулось как вечность. И когда Уля появилась в двери, ведущей из спальни, Гаврилов резко вскочил из кресла, в котором сидел, и сделал несколько шагов на встречу к ней. Его жена тоже кинулась навстречу ему и прильнула к мужу всем своим телом. Всё это было проделано в полнейшей тишине — без единого звука. Юра глубоко вдохнул, ощутив приятный запах, исходящий от любимой женщины, правда, к нему прибавился ещё какой-то доселе незнакомый. — «Так наверно пахнут все кормящие матери». — промелькнула и тут же исчезла шальная мысль.

— Ну как ты радость моя? Как дочурка? — Первым заговорил Юрий, нежно прижимая к себе жёнушку.

— Всё хорошо любимый, наша доча спокойная, поест и спит. Лицом наша девочка, ну очень на тебя похожа — особо, когда во сне улыбается. Ой, да чего это я стою, ты, поди, устал и с дороги голодный. — Засуетилась Ульянка.

— Постой, солнышко ты моё, успеется. Не уходи, дай мне на тебя налюбоваться.

Но вместо этого Юра начал покрывать личико своей жены нежными, невесомыми поцелуями. Молодая женщина какое-то время благодарно подставляла то щёчку, то бровку, то уста…, но затем немного отстранилась и прошептала:

— Милый, уже банька то, поди, согрета, негоже с дороги немытым быть. Ты иди, а я пока на стол соберу. — Сказано это было так нежно и настойчиво, что Юрий, напоследок ещё поцеловав жену, послушно пошёл выполнять её указание.

После баньки, изрядно разморённый паром и пробитый вениками, Гаврилов, не столько хотел, есть, сколько вздремнуть — хоть часок. Но стол уже был накрыт и все домочадцы, ждали только его. Пришлось их уважить, и присоединиться к общей трапезе, после которой, желание уснуть только усилилось: и как назло, стало невыполнимым. Виновником чему стал тесть, пожелавший посудачить о политике.

— Ты послушай меня сынок, — начал тот, когда они оба оказались в Юрином рабочем кабинете (было видно, что в его отсутствие за порядком в помещении ревностно присматривали) — ты вот говорил мне одно. А народ то, Петруху не любит, ему Иван мил.

— Отец, я уже говорил, что одной народной любви, для правителя мало. За ним должна быть сила и победы. А Иван Алексеевич, неспособен на такое.

— Нет, сынок, ты меня слушай, я в жизни больше понимаю, чем ты. Грядут лихие времена и надо делать свой выбор. Все твердят, что Пётр своего брата травит, чахнет он наш царь. Милославские говорят, что от тех ядов старший царь стал совсем дряхлым, плохо видит и поражён параличом. А всё потому, что младший брат, своих лекарей-убивцев недавно к нему приставил.

— А вот теперь Матвей батькович, послушайте меня. — Юрий даже встал с дивана, на котором он сидел рядом с тестем. — Про здоровье Ивана Алексеевича, я знаю получше вас, папа….

Видя, что отец Ульяны вспылив, хочет вскочить, Гаврилов придержал его рукой и продолжил:

— … Этот лекарь-убивец — наша Елизавета Семёновна. Вы можете её обвинить в том, что только сказали? А не верите моему слову, пошлите людей к московскому воеводе. Он знает, кто царя травил.

Но сейчас, «достучаться» до разума стрельца было невозможно. Он, побагровев от возмущения, и ухватившись обеими руками за рукав удерживающей его руки, твердил только одно:

— Ты, на меня, руку поднял! Щенок неблагодарный! …

Юре пришлось немного тряхануть своего родственника за шиворот и, выделяя каждое слово сказать:

— Ой, батя, не время сейчас выяснять, кто на кого руку поднял. Давай для начала, с отравлением старшего царя разберёмся. Поверь, перед лицом надвигающейся опасности — важно на Руси внутри усобицу не допустить. Коли удастся нам это дело миром, или малой кровью решить то я, прилюдно перед тобой повинюсь.

— Прилюдно не надо. Не к чему «сор из избы выносить». Коли дело окажется, так как ты говоришь, то мы после — посемейному поговорим с тобой зятёк. За такой проступок, спрос с тебя будет очень строгий.

Через пару минут, Матвей выглядел успокоившимся, но взгляд всё равно продолжал жечь Юрия возмущением и немым укором. И Гаврилов, тяжко вздохнув, согласился на условия примирения. После чего, поведал тестю свою недавнюю эпопею (немного скорректированную), включая и то, каким жидким на расправу оказался боярин Смирнов. Стрелец, слушая этот рассказ, всё сильнее хмурился: желваки и складки на лбу, «жили своей жизнью» — выдавая всё, что творилось в душе старого вояки. Даже после того, когда его зять замолчал, он какое-то время сидел, смотря в одну точку. Затем прокашлялся и заговорил немного осипшим голосом:

— Не приведи господь, чтобы вышло то, что задумали для нас эти нехристи. Кровушки прольётся немало. Да только, Петруха сам виноват, сам к этим антихристам морду воротит. Вот и сломал шею от излишнего усердия. А всё его блуд виной, все знают, что он на слободке, у Лефорта, к распутнице Елене Фадемрех бегает. Вот и сбила его немка с пути истинного… И это при живой то матушке Евдокии Фёдоровне, тьфу, пёс шелудивый. Ой, всё равно, погубит он Русь матушку….

— Так что отец? Не поможешь мне правду до всех твоих знакомых донести? — Юра, с надеждой посмотрел на отца своей жены.

— А может наша Лизавета выходит Ивана Алексеевича? — Ответил он встречным вопросом.

— К сожалению нет. Уж слишком сильно яды подорвали и без того слабое царское здоровье. Одно знаю твёрдо, если бы не Елизавета Семёновна, то давно бы уже похоронили Ивана. А так, она продлит его жизнь, насколько ей господь позволит. И не более того.