В мире фантастики и приключений. Выпуск 1. 1959 г. - Николай Томан

– Несчастный вы народ, следователи! - вздохнул Вертоградский, все еще спокойно раскачиваясь. - Все вам кажется подозрительным. Трудно вам жить, Владимир Семенович…

– Думаю, - сказал я, - что дальше вы, Юрий Павлович, сами со мной согласитесь.

– Послушаем, - сказал Вертоградский.

– Вчера днем я сказал, - продолжал я неторопливо, - что улик против Якимова недостаточно. И вот через пятнадцать минут Андрей Николаевич приносит якимовскую записку. Не правда ли, неожиданное совпадение?

– Позвольте… - Костров отложил кочергу, встал и подошел ко мне. - Позвольте, Владимир Семенович, ведь как раз в это время Грибков принес мне ящики!

– Да? - спросил я. - А вы видели, что Грибков писал записку?

– Нет, конечно, не видел. - Костров был страшно возбужден. - Но я также не видел, чтобы Юрий Павлович ее писал.

Имя было названо. Пожалуй, только Костров не понял, что сказанная им фраза резко изменила характер разговора. До сих пор - внешне, по крайней мере, - это был обыкновенный дружеский разговор. Одна фраза Кострова превратила его в допрос. Все остальные почувствовали это сразу.

– Папа, - воскликнула Валя, - почему Юрий Павлович?

Костров растерянно оглядел нас всех.

– Я не знаю… - сказал он. - Я думал, мы просто так говорим, к примеру… Это же не допрос.

Это был именно допрос, и его нельзя было прекратить. Раз имя подозреваемого было названо, разговор должен был продолжаться до конца.

Теперь Вертоградский решил обнажить существо разговора. Он усмехнулся и встал с качалки. Мы с ним стояли друг против друга, и мне приходилось смотреть на него снизу вверх, потому что он был выше меня на целую голову.

Глава одиннадцатая

I

– Нет, это именно допрос, - подтвердил Вертоградский. - Но вы не смущайтесь, Андрей Николаевич. Я понимаю Владимира Семеновича, он обязан всех допросить.

Я был по-прежнему дружелюбен.

– Конечно, - согласился я. - Мы все заинтересованы в том, чтобы установить истину, и Юрий Павлович - не меньше других. Не надо только называть это допросом. Просто беседа, имеющая целью помочь следствию.

Костров переводил испуганный взгляд с Вертоградского на меня и с меня на Вертоградского. Очень несчастный вид был у старика. Я чувствовал, что он сам пугается мыслей, которые невольно приходили ему в голову.

– Итак, давайте продолжать наши рассуждения, - сказал я. - Вернемся к записке…

Я говорил по-прежнему спокойно, ни на кого не глядя, просто размышляя вслух. На секунду у меня мелькнула было мысль, что, быть может, опасно выпускать из виду Вертоградского, но, взглянув на Петра Сергеевича, я успокоился: он сидел на окне с видом чрезвычайно решительным. Не зная еще, как развернутся события и кто окажется виноват, он, видимо, твердо решил, что его долг не дать виноватому бежать.

– Видите ли, Андрей Николаевич, - продолжал я, - свой человек, находясь в комнате, всегда сможет написать записку так, что никто не обратит на это внимания. Но когда чужой приходит в дом по делу на десять мину г. он на виду все время. Как же мог написать Грибков записку, находясь с вами и с Юрием Павловичем в одной комнате? Ведь для этого надо достать карандаш, бумагу, сесть. Как хотите, а мне это кажется невероятным. Потом, какая случайность: он оказывается под окном как раз тогда, когда я говорю, что улик против Якимова недостаточно.

– А может быть, находясь под окном, - перебил меня Вертоградский, - и услыша ваши слова, он там же и написал записку? Так ведь тоже могло быть. Тогда наверху ему оставалось только сунуть записку в книгу. Ну, а это он, конечно, мог незаметно сделать.

– Может быть, - согласился я. - Удивительно только, как все время везло Грибкову… до самой его встречи с вами.

– Зато при встрече со мной, - насмешливо подхватил Вертоградский, - ему решительно не повезло.

Костров вдруг обрадовался.

– Вот-вот, - закивал он головой, - правильно, правильно!

Старику ужасно не хотелось разочаровываться в своем ассистенте. Как всякий хороший и честный человек, он надеялся, что и все вокруг окажутся честными и хорошими. Тем более, что его еще мучила совесть, что он так поспешно обвинил Якимова! Он повернулся ко мне с вопросительным и просящим видом:

– Владимир Семенович, это ведь действительно снимает все подозрения с Юрия Павловича!

– Вы только не подумайте, - мягко сказал я, - что я обвиняю Юрия Павловича. У нас разговор предположительный. Но допустите на одну минуту, что Юрий Павлович - засланный агент.

Костров возмущенно пожал плечами.

– Ну, знаете… - начал он.

По Вертоградский его перебил:

– Ничего, продолжайте, Владимир Семенович.

Я улыбнулся:

– Хорошо, будем продолжать. Значит, Юрий Павлович, вы, с вашего разрешения, засланный агент. Причем самый квалифицированный, самый ценный.

Вертоградский вежливо поклонился:

– Спасибо за комплимент.

– Ваша задача, - дружелюбно продолжал я, - стоять в стороне и не попадаться. Ваша работа далеко впереди. Вам нужно сохранить себя для нее. Грибков вас знает. Вы были с ним и раньше связаны. Может быть, даже именно он передал вам указание уйти в глубокое подполье и ждать. Важнее всего для вас - не выдать себя. Поэтому вы вовсе не хотите помогать Грибкову в его работе. Но события поворачиваются так, что Грибков оказывается в опасности. Что вы будете делать?

Вертоградский подумал, нахмурился и пожал плечами.

– Ей-богу, - сказал он, - ничего не приходит в голову.

– Но это же совершенно ясно, - удивился я, - как вы сами не догадываетесь? Помогать Грибкову рискованно, но, если он попадется, риск еще больше. Вы совершенно не гарантированы от того, что он вас не назовет на допросе. Конечно же, вы будете пытаться спасти Грибкова. Правда ведь?

Вертоградский улыбнулся широкой, добродушной улыбкой.

– Вы совершенно правы, Владимир Семенович, - согласился он. - Разумеется, если бы я был немецким агентом, я бы попытался Грибкова спасти. Но ведь вы хорошо знаете, что я его не спасал.

– Конечно, конечно, - улыбнулся я. - Но представим себе на минуту, что вы фашистский агент, а спасти Грибкова не можете. Что вы должны делать в этом случае? Не догадываетесь? Вы ведь умный человек. Конечно, вы должны любой ценой заставить его замолчать.

– Вы хотите сказать, - медленно проговорил Вертоградский, - убить его?

– Да, - согласился я, - убить. Кстати, мы уже говорили, что вам нужно выдвинуться. А убийство немецкого шпиона - это акт героический.