Золотой плен - Хизер Грэм

— Он замечательный, правда, мой лорд? — спросила Эрин робко, но в голосе ее прозвучала гордость.

— Да, Эрин, — ответил мягко Олаф.

Несколько секунд они лежали молча, не сводя восхищенных глаз с ребенка. Потом Олаф привстал, чтобы вынуть изящную маленькую коробочку, искусно вырезанную в норвежском стиле.

— Я думал, что подарить принцессе Тары, и мало что приходило мне в голову, — сказал он, протягивая ей очаровательную вещицу, — Но я заметил, что ирландки любят украшать свои волосы, и я надеялся, что это может доставить тебе удовольствие.

Слезы навернулись на глаза Эрин, когда она открыла шкатулку. Для нее не имело значения содержимое шкатулки, ей важно было внимание мужа.

Она вскрикнула от восхищения: блестящие драгоценные камни — изумруды и сапфиры, нанизанные на тонкие золотые нити-две прелестные броши, которыми можно закалывать волосы по бокам. Она смотрела на них, стараясь не расплакаться, и ее губы дрожали, когда она заговорила:

— Спасибо, мой лорд, это поистине чудесный подарок.

— Они прекрасно гармонируют с твоими дивными глазами, моя ирландка, — сказал он нежно.

Эрин не могла заставить себя взглянуть на Олафа. Она родила сына, которого он страстно желал, и поэтому он был так нежен с ней. Но будет ли так всегда? Эрин была слишком растрогана, чтобы найти подходящие слова.

— Спасибо, мой лорд, — снова прошептала она. Камни сверкали и переливались перед ее глазами. — Я хочу попросить у тебя еще кое-что, Олаф.

— Да?

— Я очень хочу назвать ребенка Лейтом.

— Это ирландское имя, — ответил Олаф сухо.

— Возможно, — прошептала Эрин, умоляюще посмотрев ему в глаза. — Но оно похоже на Лейф, мой лорд, Лейф норвежское имя. — Она опять замолчала. — Для ирландцев он будет Лейт Мак-Амхлаобх, так тебя называют мои сородичи. А для норвежцев… Лейф, сын Олафа. Пожалуйста, Олаф. Я бы так хотела дать ему имя брата.

Несколько секунд Олаф молчал.

— Пусть будет Лейт.

По ее щекам заструились слезы, слезы радости. Олаф протянул руку, чтобы смахнуть их с нежной кожи лица Эрин. Она поймала руку, которая коснулась ее, и поцеловала ладонь. Но прежде чем она заговорила, дверь в их комнату распахнулась. На пороге появилась Мойра, более решительная, чем воин во время битвы.

— Мой лорд, Эрин надо позаботиться о себе. Ей необходим сон. А там, в большой зале находится странного вида старик, какой-то сумасшедший, который требует, чтобы ему разрешили посмотреть на ребенка. Он настаивает, чтобы Эрин выпила какое-то дьявольское зелье.

Эрин и Олаф переглянулись и разразились смехом.

Олаф поднял брови.

— Мергвин? — спросил он понимающе.

— Мергвин, — согласилась Эрин.

— Пришли сюда этого сумасшедшего, Мойра, — сказал Олаф. — Эрин непременно выпьет его зелье. Если есть такое снадобье, которое излечивает одновременно и тело, и душу, то это снадобье готовит он.

Олаф встал с кровати, когда Мойра вышла.

— Я покину тебя, моя ирландка, так как уверен, что друид не останется надолго — только посмотрит на ребенка и позаботится о тебе. — На мгновение его лицо исказилось болью. — Я заберу свои вещи из комнаты вечером и буду спать где-нибудь еще, чтобы не тревожить тебя.

Эрин опустила ресницы, ее сердце быстро забилось. Потом она решительно подняла голову и посмотрела в его синие глаза.

— Я буду спать спокойнее, мой лорд, если ты будешь рядом, — прошептала она тихо.

Теплая дрожь пробежала по телу Олафа, ее взгляд каждый раз заставлял его трепетать.

— Ирландка, у меня абсолютно нет желания покидать свою кровать, особенно если моя плоть принесет тебе успокоение. Я с удовольствием буду спать на своем месте.

Он улыбнулся и вышел.

Эрин почувствовала, будто весь мир принадлежит ей. Она вся светилась, когда Мергвин появился на пороге комнаты. Он посмотрел на ребенка, потом обратился к ней с настойчивым предостережением:

— Дочь Аэда, ты будешь слушаться меня и хорошо отдохнешь, восстановишь силы, как я сказал. По меньшей мере, три дня ты не будешь пытаться встать…

Эрин смиренно слушала, улыбаясь от удовольствия и гордости, пока друид долго держал младенца на руках, а потом бережно положил его в прекрасную колыбельку. Она готова была следовать всем советам старого доброго наставника. Эрин покорно выпила его травяную настойку. Счастье переполняло ее. Она не могла сдержать радостного смеха и обхватила старика руками за шею, притягивая к себе.

— О, Мергвин! Я так счастлива!

Мергвин обнял ее, и сердце Эрин дрогнуло. «Все обернулось так хорошо. Почему он не радуется вместе со мной, не восхищается моим ребенком?»

Темнота сгущалась. Если бы он только мог разглядеть путь к свету…

ГЛАВА 24

Оказалось, совсем нетрудно проехать в город. Фриггид едва сдерживался, чтобы не разразиться торжествующим смехом.

Но он остался сидеть спокойно на разбитой старой кобыле, свежая дичь болталась, ударяясь о круп лошади. Он остановился во внутреннем дворе королевской резиденции. Невольно восхищаясь своим врагом, рассматривал каменную кладку. Когда же он бросил взгляд вверх и увидел ставни с вырезанными эмблемами волка, то почувствовал прилив ярости.

Фриггид не боялся, что его узнают в городе. Он срезал свою длинную бороду, чтобы иметь возможность пройти неузнанным. Потом надел рубаху ирландских монахов и натянул на голову мрачный шерстяной капюшон. Он нес большую корзину-как целитель, который собирает травы, и к тому же он знал ирландский язык.

Фриггид задержался надолго только на рыночной площади, чтобы освободиться от своего груза, потом направил свою дряхлую клячу опять к большому каменному дому. И снова он не встретил никаких препятствий, войдя в большую залу, так как было известно, что любой мог прийти к королю с жалобой или просьбой. И не имел отказа. В Дублине не было нищих и голодных. Каждому стоило только прийти и попросить, и его накормили бы. Следуя обычаю, Фриггид попросил приюта, и его усадили перед очагом с полной миской тушеной баранины. Пока он ел, он внимательно осматривал всех входящих и выходящих. Слуги были заняты уборкой, какая-нибудь женщина изредка проскальзывала вверх по лестнице.

Фриггид бросил взгляд на эту лестницу. Наиболее вероятно, что Волк спал наверху, так как он бы первым распознал опасность, угрожающую его логову, и схватился бы за оружие.

Никто не обращал внимания на скромного монаха, и он терпеливо выжидал. Когда в зале стало тихо, он молча прокрался вверх по ступеням с жаром мести, пылающим в крови. Из-под своего капюшона он осмотрелся еще раз, и хотя слышал смех женщин из близлежащей комнаты, никто не появился и не окликнул его. Он открыл первую дверь, осмотрел комнату и мгновенно заметил колыбельку с искусной резьбой, подошел к ней, и мрачная улыбка искривила его губы. Сын Волка спал, маленькая золотая головка давала знать, кто, бесспорно, является его отцом. Фриггид осторожно переложил ребенка из кроватки в корзину, так как очень боялся, что тот может проснуться и закричать. Он не хотел навредить ребенку, младенец был всего лишь приманкой.