Рассказ лектора - Джеймс Хайнс

Справа от него была временная университетская библиотека — два больших трейлера на траве, на месте бывшей Торнфильдской башни; Нельсон едва смел глядеть в их сторону. Библиотека Мидвестерна теперь состояла главным образом из журналов, кое-какой классики в изданиях «Харбриджа» и старых томов, пожертвованных спонсорами. Единственное, что в новой би-блиотеке представляло научную ценность, это собрание Джеймса Хогга (включая все три тома редчайших «Войн Монтроза») — самое полное за пределами Эдинбурга и Глазго. Компания обещала отстроить и укомплектовать новую библиотеку, однако в последнее время наверху все чаще заговаривали о дистанционном обучении, богатстве онлайновых ресурсов и «вообще, кто теперь читает книги?». Нельсон подозревал, что библиотечный бюджет потратили на покупку франшизы в НФЛ, но ему не по чину было рассуждать о деньгах.

Сейчас он стоял один. У его ног на месте бывшей стеклянной крыши книгохранилища зеленела V-образная выемка. После того как пожар потушили и рассеялась гарь, университет нанял компанию по ликвидации ядовитых отходов, чтобы выкачать из земли горелое месиво, которые было когда-то одной из величайших библиотек Северной Америки. Потом черный остов старой библиотеки снесли. Кирпичи бульдозерами сгребли в провал, навсегда похоронив старое книгохранилище. Тела Виты Деонне и Слободана Ямисовича так и не нашли.

Нельсон очень редко приходил сюда, и только исключительно днем. Всякий раз он ощущал под ногами гул, как будто в книгохранилище что-то ворочается. И только здесь он ощущал фантомную боль в утраченном пальце, электрическое покалывание без всякого намека на жар. С последствиями своих поступков более чем годичной давности Нельсон сталкивался каждый день; однако лишь здесь, над шестью этажами земли и обгорелого кирпича, он позволял себе думать о том, что случилось в башне в пасхальную ночь. И все равно не приходил ни к какому заключению, только к вопросам без ответа. Вита — мужчина или женщина? Одно существо или два? Разумеется, эти-то вопросы она и ставила в своих работах, именно их, по ее замыслу, следует задать себе всякому думающему человеку. Вита, Робин Брейвтайп и серебристый дух — грани одного существа? Или дух — сам по себе? Действовала ли Вита под его влиянием? Дух ли так подстроил, чтобы Нельсон потерял палец накануне Хэллоуина? Был ли Нельсон лишь проводником для сверхъестественных сил? Или его честолюбие высвободило нечто, обитавшее в старой библиотеке, — не призрак, но дух хаоса, раздора, некий дух отмщения за отринутых писателей в Собрании Пул?

Сон разума, подумал Нельсон, рождает чудовищ. И тут же отогнал изречение прочь, не желая даже в свете дня доводить мысль до логического конца. Он не хотел знать, кто чудовище.

Площадь была теперь тиха, как башня в ту ночь, когда остановились часы. У Нельсона екнуло сердце: он понял, что, будь башня на прежнем месте, часы бы сейчас начали бить. И все же он не мог сдвинуться с места. Наверное, официальная версия Виктории верна: все, что он видел в башне, — галлюцинация, вызванная шоком и потерей крови. Вита затащила туда его и Викторинис, может быть, даже говорила с ними, однако случилось собственно только то, что он очнулся в горящей башне и выпрыгнул в окно. Серебристая черточка, выпавшая из окна перед самым падением башни, была куском расплавленной меди и ничем больше.

Воображение протестовало; да и Виктория сама не верит своим словам. «Думай о ситуации метафорически, — убеждал себя Нельсон, — припомни определение литературы из единственной опубликованной книги профессора Бланта, твоего сонного научного руководителя в ИГУЭ: „Литературным произведением называется всякое прозаическое, стихотворное или драматическое произведение, которое по самой своей сути интереснее — глубже, сложнее, таинственней, — чем все, что можно о нем сказать“. Думай о том, что случилось в башне, как о живом произведении литературы, как о твоем собственном неизмеримом литературном озарении, о загадке. Лучше все равно не получится.

В конце концов, не важно, кто такая Вита. Она была моим другом, — думал он, — и я ее предал». Память о предательстве жгла, как огонь в пылающей башне. В первую годовщину пожара он собирался прийти сюда и прочесть в ее память шекспировских «Феникса и голубку», в надежде, что литература смягчит боль — Vita brevis, are longa[211], — но когда подошел ближе, то увидел охранника, совершающего обход, и сдрейфил. Сейчас, осенним утром, когда ему следовало быть в аудитории, Нельсон сумел вспомнить лишь несколько строк.

— Юность, верность, красота, — пробормотал он, — прелесть сердца, чистота здесь лежат, сомкнув уста.

Нельсон воровато обернулся через плечо. Площадь была тиха и пуста. Все студенты сидели за партами, все преподаватели стояли перед своими слушателями.

— Если верность иль — увы! — сказал он чуть громче, — красоту найдете вы, — то обман, они мертвы[212].

По-зимнему холодный порыв ветра заставил его поежиться. Утраченный палец кольнула боль. Нельсон поспешно зашагал из заросшего травой углубления на площадь.

Он опоздал к студентам на несколько минут. Сегодня его первым занятием было введение в литературу. Курс этот Нельсон составил не как систематический обзор, но по довольно своеобразному принципу. Несмотря на материальные стимулы использовать программу «Харбриджа», он построил лекции на нескольких романах-жизнеописаниях: «Дэвид Копперифилд», «Грозовой перевал», «Великий Гэтсби», «Любимая», «Кролик, беги». Главной мыслью было подтолкнуть студентов к размышлению, как эти книги перекликаются с их собственной жизнью. Однако у Нельсона была и своя цель. Он решил начать с «Копперфилда», потому что в этой книге есть как минимум две модели мужского поведения: наивный, но честный рассказчик, ошибающийся, однако по сути своей положительный, и Стирфорт — возможно, самый обаятельный подонок в английской классике, прадедушка литзасранца.

Нельсон вошел в аудиторию. Студенты молчали. Он видел разные глаза — смурные и ясные, но почти все — настороженные. Бывший Мидвест добился-таки той широты охвата, которую всегда превозносил на словах. Перед Нельсоном сидели не закормленные, избалованные сынки, составлявшие прежде основную массу учащихся. Теперь он видел ребят, которым прежний университет был не по карману или не по уровню подготовки — черных ребят из городских кварталов, молодых латинов, чьи родители работали на фермах, белых ребят из хиреющих промышленных городов, разведенных матерей, захудалых менеджеров, безработных. Многие первыми в семье получали высшее образование, другие поступили в университет уже немолодыми людьми. Одевались они хуже, чем прежние студенты, стриглись в дешевых парикмахерских. Все были очень плохо подготовлены и в то же время преисполнены чрезмерных надежд.

— Доброе утро, — сказал Нельсон самым душевным учительским тоном. — Простите, что опоздал. Давайте начнем.

Никто не ответил. У Нельсона сжалось сердце. Он знал, что никогда не достигнет прежних высот, что останется посредственным ученым, а главное — что никогда не будет снова учить отборных студентов, и до конца жизни ему предстоит возиться вот с такими. Однако он не покорялся судьбе, а принимал ее как дар. Вот настоящее преподавание, часто говорил он себе, то же, что делал твой отец в Айове — знакомить с литературой тех, кто прежде не видел ее в глаза. Просто душу сегодня разбередили воспоминания на площади и стыд — вечный его спутник; Нельсон поневоле гадал, а есть ли смысл в том, что он делает — не только для него самого, но и для студентов. Они, увы, не так сообразительны, как его прежние ученики, хуже образованы, в них нет той любознательности. Они принимают его как данность, хотя вряд ли уважают. С детства видя презрение учителей, начальников и полицейских, они убеждены, что и Нельсон их презирает, и готовы платить той же монетой. Мир не ждет ничего путного от этих людей, и они, в свою очередь, не ждут для себя ничего путного. В результате студенты Нельсона почти не задавали вопросов, часто не делали домашних заданий; наверняка из двадцати сидящих в аудитории только три или четыре раскрыли обсуждаемую книгу и лишь один или два прочли ее до конца. Часто тот, кто азартнее всех тянул руку, ляпал что-нибудь несусветное.

Все против этих людей, думал Нельсон, открывая портфель, даже здесь, в аудитории. Очень вероятно, что и после университета они окажутся за прилавком магазина или в яме автосервиса, или, в лучшем случае, за столом в огромной, залитой люминесцентным светом конторе. Иногда он гадал, что им проку от его лекций. Поможет ли «Великий Гэтсби» выбить прибавку к жалованью? Облегчит ли «Грозовой перевал» бремя беспросветной работы? Нельсон заглянул в портфель и увидел только свой ленч и потрепанного «Копперфилда» с оранжевым корешком. Много ли пользы этим людям от «Дэвида Копперфилда»? Много ли пользы от «Дэвида Копперфилда» кому бы то ни было? Много ли пользы от «Дэвида Копперфилда» ему самому?