Черный Баламут. Трилогия - Олди Генри Лайон

А наутро из покоев, где томилось в ожидании костра тело царицы, раздались испуганные крики челяди.

Ты уже знал, в чем дело.

Слуги увидели мертвую Сатьявати — но такую, какой она была десять лет назад. Молодую женщину, стройную, с гладкой кожей, пахнущей сандалом.

Она была почти как живая. Почти.

Ветала честно вернул долг — с лихвой. Большего он не мог.

Жадные языки Семипламенного Агни лизнули черную плоть царицы — и замерли в недоумении. Миг, другой, и вот уже пламя шарахается прочь, шипя и отплевываясь, заливаемое потоком речной воды. Когда огонь опомнился и разгорелся вновь, гореть, кроме смолистых дров, было уже нечему.

Тело царицы исчезло.

Ты стоял, смотрел на костер — и вдруг на мгновение снова, как когда-то, ощутил себя Индрой-Громовержцем. Владыкой Тридцати Трех, Миродержцем Востока.

Но одновременно ты был богом Смерти-Справедливости, Ямой-Дхармой, Миродержцем Юга, и рядом с тобой стояла Морена-Смерть, глядя в огонь блестящими глазами.

А еще ты был кем-то другим, древнее Локапал, древнее Смерти, капли сочились меж пальцев, капли Предвечного океана, капли из кувшина Времени, ермолка солнца сползла на ухо, и тебе показалось, что, еще одно усилие — и ты вспомнишь его, узника, запертого в темнице твоей души, вспомнишь что-то очень важное… Но ты моргнул, и все померкло: у костра стоял регент Хастинапура, Гангея, Грозный, Дед…

Да, теперь уже действительно — дед.

У тебя подрастали внуки, ради которых стоило жить дальше. Потому что они и только они были настоящей Великой Бхаратой. 

Осознание этого было подобно экстазу первого соития.

…Когда родились те три мальчика, Слепец, Альбинос и Видура-Праведник, земля стала плодородной, а урожаи — обильными. Рабочий скот был весел, животные и птицы — радостны, гирлянды цветов были душисты, а плоды вкусны. Все были храбры и сведущи, добры и счастливы, и не было там грабителей, склонных к беззаконию. Лишенные гордости, гнева и жадности, люди способствовали успеху друг друга, царила высочайшая справедливость.

И в той счастливой стране, охраняемой отовсюду Грозным при помощи оружия, были выстроены многочисленные жилища для брахманов, и стала прекрасной та держава, отмеченная сотнями алтарей и расширенная посредством захвата чужих владений.

И покатилось по миру колесо святого Закона, установленного Грозным…

Тысячи лет подряд сказители будут повторять друг за другом эти слова, не изменив даже запятую, на память цитируя «Великую Бхарату» — и слушатели станут внимать, повторяя про себя:

— И в той счастливой стране, охраняемой отовсюду Грозным при помощи оружия… и расширенной посредством захвата чужих владений…

Слушателям будет очень хотеться хоть миг пожить в той счастливой стране.

И услышать грохот колеса святого Закона, даже если это будет последнее, что они услышат в своей жизни.

КНИГА ПЕРВАЯ

ИНДРА-ГРОМОВЕРЖЕЦ ПО ПРОЗВИЩУ ВЛАДЫКА ТРИДЦАТИ ТРЕХ

Бали сказал:

— Против вас, двенадцати махатм, Адитьев,

Против всей вашей силы восстал я один, о Индра!

Если бы меня, дерзкого, не одолело время,

Я бы тебя с твоим громом одним кулаком низринул!

Многие тысячи Индр до тебя были, Могучий,

Многие тысячи Исполненных мощи после тебя пребудут.

И не твое это дело, Владыка, и не я тому виновник,

Что Индре нынешнему его счастье незыблемым мнится…

Зимний месяц Магха, 27-й день

НАЧАЛО КОНЦА

Чтение этих глав есть благочестие и непреходящий свет, тот, кто аккуратно будет повторять их слово за словом во всякий день новолуния и полнолуния, обретет долгую жизнь и путь на небо.

Глава VI

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ ГРОМОВЕРЖЦА

Он стоял на пепелище, растерянно озираясь по сторонам.

Огонь. Только что был огонь! Яростно ревущее пламя, безбрежный океан алого треска и грохота, Пралая, Судный День, конец света! И Семипламенный Агни, собрат-Локапала, мчался сквозь полыхание на бешеном баране-агнце, смеясь мне в лицо, как уже случалось некогда, в страшном лесу Кхандава, где два Миродержца схлестнулись не на жизнь, а на смерть из-за пустяка, потому что именно пустяки в конечном счете решают судьбы миров…

Пожар надвигался строем «краунча», излюбленным способом южан Декхана, когда журавлиные крылья-фланги охватывают неприятеля с двух сторон, а острый клюв проникает в самую сердцевину, я же воздвиг против дикой птицы Агни оплот упрямых, «телегу Творца», собрав космы туч в несокрушимые бастионы, и бил навстречу струями ливня, толстыми, как колесничная ось, холодными, как снега Химавата, бил, дождил из прохудившихся бурдюков, расшвыривая остатки перунами!

Было?

Не было?

Наклонясь, я зачерпнул горсть пепла и дал ему возможность медленно просочиться между пальцев. Не пепел — сажа.

Мокрая.

Мокрая?..

Я стоял на пепелище и тупо смотрел на свою чистую ладонь.

«Сами знаете, господин: грязь не пристает к Миродержцам, к таким, как вы…»

Где ты, пугливая апсара-уборщица?.. Что ты сказала бы сейчас, глядя на голого Владыку, попирающего грязь в чащобах Пхалаки?!

Нет, лучше мне не слышать того, что ты могла бы сказать…

— Ты был великолепен! — засмеялись позади меня цимбалы, выточенные весельчаком-ювелиром из цельного куска горного хрусталя.

Я обернулся.

— Ты был великолепен! — повторила Кала-Время, улыбаясь мне от ограды своего ашрама.

Странно: сейчас ее нагота не производила на меня прежнего впечатления, особенно если учесть, что Кала снова изменила облик — грудастая стерва-рыжуха, апсара апсарой, каких двенадцать на дюжину…

Я взял за глотку раздражение, без предупреждения восставшее из темных тайников души, и с наслаждением сжал невидимые пальцы. Лишь спустя мгновение сообразив, что пальцы сжимаю не я, а тот чужак, который сидел во мне с самого начала этого безумного дня, одного-единственного дня из жизни Индры-Громовержца, Владыки Тридцати Трех.

— Что здесь произошло? — Труба моего голоса дала трещину, пустив совершенно отвратительного петуха, но я ничего не мог поделать с горлом-неслухом.

Кала внимательно смотрела на меня, и под ее взглядом я почувствовал себя мерзавцем. Ощущение было удивительно острым, подобно синхальским приправам, от которых рот и гортань превращаются в факел, и что самое забавное, выглядело совершенно беспричинным. Если уж кто и имел все основания обижаться, так это Могучий-Размогучий Индра, изнасилованный Временем лет эдак на пятьдесят в глубь чужой жизни.

Я и не подозревал, что такое возможно.

— Интересно, — Кала грациозно присела на корточки, что для обнаженной женщины едва ли не одна из самых трудных задач, — интересно. Владыка… Ты всегда подхватываешься со своей очередной любовницы и бежишь сломя голову в чащобу? Да еще швыряясь молниями во все стороны, а потом заливая грозовым ливнем пожар, который сам же и вызвал?! Ты тайный асур-извращенец? Или это только мне повезло?!

— Я? Пожар?!

— Ну да! Извини, родной, но так и заикой недолго остаться!.. Я, конечно, рада, что к тебе вернулась твоя божественная сила, и мне льстит, что ее возвращение могло быть спровоцировано моими ласками, но…

Я легонько встряхнул рукой. С кончиков пальцев сорвались огненные змейки, радостно зашипев, они пропахали мокрую золу и угасли. Над головой, из косматой шевелюры ночных туч, раздалось ответное рычание, и звезды, которые вылезли было в прорехи, попрятались кто куда.

Гроза была здесь. Моя гроза. Ждала.

— Сколько… сколько сейчас времени, Кала?

Она шлепнулась прямиком на пышные ягодицы — в этом смысле новый облик был куда удобней предыдущего! — и расхохоталась. Надолго, взахлеб, самозабвенно, повизгивая от переполнявшего душу восторга и катаясь прямо по земле возбужденной пантерой. Когда до меня дошел смысл собственного вопроса, попытки спросить у Времени о времени, — губы Владыки раздвинулись помимо его воли, горло прочистилось заразительным хрюканьем, и еще один залп хохота потряс лес, переполошив зверье по меньшей мере на йоджану вокруг.