Ожидание - Татьяна Каменская

— Не торопись! Не трать деньги! Поживи с детьми у меня! — уговаривала Мария дочь, но та упрямо встряхивала черной массой волос, распущенных по плечам:

— Я должна мама делать всё сама, и не мешай мне! Пойми, я должна что-то делать…

— Ну и ладно, ладно! — торопливо соглашалась Мария, с удивлением вглядываясь в свою младшую дочь, замечая что-то совершенно новое в её облике, в худенькой по де-вичьи фигурке, в хрупких плечах, в глазах, которые уже не были спокойны как прежде.

Теперь в её дочери появилось что-то иное, сильное, не терпящее возражений, и как ни странно, что-то знакомое ещё с детства, когда дочь была девочкой, бегала по улице босиком и дралась с мальчишками. Но ведь то было детство!

И Мария смирилась, вздыхая. Нет, ей не понять Веронику. Она никак не могла воспри-нять того, как можно бросить мужа, прекрасного человека, и всё начинать сначала, одной,

и с двумя детьми. Нет и нет! Ей не понять дочь! А в то, что Анатолий пьет, и нашел дру-гую женщину, она не верит. И может так даже лучше, что Вероника живёт отдельно. Она её дочь, но мало ли чем можно обидеть друг друга. И то, что Ника торопилась с ремонтом, и въехала в квартиру за две недели до Нового года, этому Мария не противи-лась. Дочь взрослая и умная женщина. Но стоит лишь матери завести разговор о Толи-ке, как Ника становится похожа на каменную статую. Поэтому Мария старается её уже не тревожить, и больше молчит. И даже на решительное заявление дочери о том, что она займется торговлей, Мария тоже почти ничего не сказала. Может это и правильно. Пусть Вероника думает сама. И сама решает, как ей жить. А как мать, Мария поможет дочери во всем, насколько это будет в её силах.

От покупки квартиры остались кой-какие деньги, и в один прекрасный день, Ника съездила в Москву, и привезла на продажу вещи. Так, дешёвку, но всё ушло по сходной цене. Торговала Ника на рынке. И хотя она уже не первый день приходила сюда, но каждый раз, каждую минуту, она готова была сорваться с места, и бежать бегом от како-го — нибудь, мало-мальски знакомого лица. Ведь, несмотря на то, что после окончания школы прошло больше пятнадцати лет и мало кого можно было узнать в этих изме-нившихся с годами мужчинах и женщинах, но потайной страх разоблачения, чувство то-го, что ты занимаешься каким-то постыдным делом, совсем не приемлемым для неё, заставляло Нику каждый раз то бледнеть, то краснеть, или того хуже и смешнее, ны-рять под высокий прилавок, и с бьющимся сердцем отсиживаться там, пока объект её "внимания" не проходил дальше. Тогда подружки по торговле заглядывали под прила-вок, и, хитро поблёскивая глазами, сообщали, что гроза миновала.

Гроза миновала! Господи, да неужели эти располневшие солидные мужчины с брюш-ком, и есть её бывшие мальчишки — одноклассники, или потерявшие стройность женщи-ны, и есть те самые девочки из десятого "Б" класса. Неужели они не поняли бы её? Но каждому не объяснишь, отчего и почему, она оказалась опять в этом городе, почему стоит она здесь на рынке, и торгует малокачественным китайским тряпьём, в котором сейчас заключен великий смысл. Смысл её существования, и даже благополучия! Сидя под прилавком, она ненавидела себя за трусость и малодушие, ругала себя за этот страх, и говорила сама себе, что это по-девчоночьи глупо, прятаться от бывших знакомых и одно-классников. Ника сама себя уверяла, что в следующий раз ничего подобного не произой-дёт, н о проходило время, и всё повторялось вновь. Рядом стоящие женщины посмеива-лись над этой слабостью Ники, но их усмешки были не злобивы, а даже добродушны. Видно, что и они сами " пережили" этот синдром, "страха разоблачения". Пережили, и стали спокойны! Ведь они, в прошлом законопослушные рабочие и служащие, совсем не думали, что когда-то жизнь заставит их заняться тем, что раньше называлось спекуля-цией, за которую можно было угодить в тюрьму. А теперь пол- страны занималось "узако-ненной спекуляцией", к которой их подвела жизнь, судьба или всё та же страна, а по-нятие постыдности, так и не исчезло.

— Ты ещё молода Вероника, и наивна! — говорила полная симпатичная женщина Валентина Андреевна, в прошлом ведущий экономист на крупном машиностроитель-ном заводе, а теперь " обычная базарная баба", как она говорила о себе.

— Чего ты людей боишься? Ты же ничего не украла, это твоё орудие труда, как моя бухгалтерия, например, или шприц с лекарством в твоих руках. А сейчас, твои вещи на прилавке тоже орудие труда, вбей себе это в голову! Ты работаешь точно также, только на себя. Пойми! И не стесняйся! Хотя, что говорить, и мы через это самобичевание лож-ной стыдливостью, тоже прошли. Пока сути дела не поняли, что нас жизнь поставила перед выбором, идти на рынок, вместо того, чтобы продолжать работать по той специаль-ности на кого ты учился. Так что из этого? Ты видишь, что в стране творится, везде сокращения, увольнения. Прикажешь гордо умирать от голода вместе с детьми, или ид-ти попрошайничать, выспрашивая грошовые пособия. А может лучше пойти воровать и грабить? Ну, на последнее, мы не гожи с тобой, а на рынок сгодимся! Теперь, девочка моя дорогая, это наша с тобой работа, рынок! И чем проворнее и предприимчивее мы будем здесь, тем лучше будет успех нашего предприятия!

Ника смеялась, слыша пафосный каламбур от Валентины, узнавая в ней преж-нюю начальницу, каких в советское время было много на любом предприятии. Хотя в данное время обанкротившиеся и почти уже развалившиеся заводы и фабрики прос-таивали без дела, догнивая, и уже не вспоминая бывших своих Валентин. Тысячи ра-бочих были сокращены и уволены, некоторые сами нашли новую работу, многие, то-ли с горя, толи от безнадёги стали пить, мотивируя, что страна в бездну катится, так хоть погулять успеть бы. А вот Валентина Андреевна, схоронив мужа, умершего от ин-сульта, духом не упала, увольнение приняла как неизбежное, хотя в глубине души на-дежду на восстановление завода всё же лелеяла. Ныть, да сетовать на судьбу свою, в от-личие от многих других тоже не стала, а наскребла по родным да знакомым кой-какую сумму денег, да рванула в Москву за ширпотребом. Детей поднимать, кормить, учить, всё равно нужно было только ей одной.

— Ной, не ной, а детей кто накормит кроме меня? Да и самому бы не оскотиниться в лихую годину, тоже умение нужно! Сколько нас таких, в разгул пьяный уходит. Уже непонятно отчего, наверное, от изобилия дурных денег. А труд, даже такой как наш, он, и на Луне труд, его ценить нужно…

Полная женщина, горестно вздохнув, осуждающе качала головой:

— Эх, жизнь! Превратили страну в сплошной базар, а нас женщин в ломовых лоша-дей. А что будет дальше, неизвестно! Хотя расслабляться не стоит, да и о прошлом тужить нечего…