Собрание сочинений. Том II. Стихотворения, напечатанные в периодике и найденные в архивах; заметки, статьи - Павел Николаевич Шубин

сизых росяных бусинках и низкие звёзды над Волховом, то очень трудно зубрить скучную алгебру фармакопеи или отыскивать шестую слюнную железку в анатомическом атласе. Но ведь это – экзамены; разве можно не выдержать испытаний в девятнадцать лет?

И Сима Тарасова с замиранием сердца направилась завоёвывать последнюю пятёрку, равносильную получению диплома медсестры.

Весть о войне застала её на пути. Сима свернула к военкомату. Последний экзамен ей пришлось сдавать под огнём немецких миномётов, вытаскивая раненых танкистов с поля боя. Второй батальон дрался с великою злостью до последней машины, до последнего человека, и всё-таки в какое-то утро мутно-зелёная плесень немецких мундиров вползла на его позиции и заполонила их.

Трудно это, товарищи, – отступать по родной земле, перед лютым врагом. Ещё и повоевать не успела Сима, а немцы уже у родного Волхова, и «юнкерсы» разносят в щепы сосновые избы родной деревушки. «Юнкерсы», будь они прокляты! Сима глядела в рокочущее небо, всеми силами своего сердца желая им гибели. Но бомбы неслись, визжа, к истерзанной земле, и вот осколок входит в Симину грудь, против сердца, и обломки каменного сарая засыпают её.

…Если тебе девятнадцать лет, и сердце обуглилось от нестерпимой ненависти к врагу, можно ли хоть на минуту привыкнуть к госпитальной тишине? Плохо работает левая рука, ноют еле сросшиеся кости раздробленной ноги. А Сима спорит с врачами, настаивающими на эвакуации в тыл:

– Я уже могу работать, я останусь здесь!

И осталась. И, проработав в госпитале несколько дней, ушла на передовую командиром санвзвода. Шли бои за Ленинград, жестокие, затяжные. Батальону, с которым была Сима, приказали перерезать железную дорогу. Два дня шквальным огнём отбрасывал немец наших бойцов от дороги. На третий день, в семь часов утра, упрямый батальон снова пошёл в атаку. Сима металась в полосе наступления от воронки к воронке, перевязывая раненых и вытаскивая их на плащ-палатке в тыл.

Одна рота броском одолела полоску земли, кипящей от минных разрывов, и залегла метрах в пятидесяти от насыпи. Командир её – младший лейтенант – совсем ещё мальчик, отдышавшись, взмахнул красным флагом и вскочил, поднимая людей в атаку. Он пробежал мимо Симы, и она, отрываясь от земли, увидела, как немецкий офицер поднял автомат навстречу юноше с красным флагом. Командир роты упал лицом вперёд: две пули пробили ему голову.

А замполита Сима ещё раньше перевязала и эвакуировала в тыл… И снова залегла рота. Но только на одну минуту.

…Если тебе девятнадцать лет – можно ли думать о смерти? Сима поднялась в рост, подхватив алое полотнище из рук убитого командира роты, и кинулась вперёд – к насыпи, изрытой дзотами, опоясанной жуткими синими язычками пулемётов. Туда же бежали бойцы, крича «Ура!» хриплыми от злобы голосами.

И они дошли до «железки». И выбили немцев из узких нор. И алое знамя на коротком древке заполыхало над насыпью.

…И когда Симе прикрепили к гимнастёрке орден Красного Знамени, чистая его эмаль легла как раз против сердца, прикрыв собой на груди рубец от осколка немецкой бомбы.

Повесть в стихах о советской деревне

(Литературная газета. 1947. № 56, 19 ноября)

На очередном собрании поэтической секции Союза писателей была прочитана повесть в стихах Александра Яшина «После войны».

А. Яшин поднял обычную, казалось бы, тему: возвращение советских воинов с войны домой, в родной колхоз. За последнее время три крупные поэмы написаны об этом: «Флаг над сельсоветом» А. Недогонова, «Колхоз “Большевик”» Н. Грибачёва и «Весна землеробов» В. Замятина. Однако повесть А. Яшина только внешне напоминает названные произведения. В самобытности его стиха, в сложности психологических характеристик героев, в жизненной правдивости их конфликтов, в показе руководящей роли партии, ярком отображении силы колхозного коллектива заключается, с моей точки зрения, преимущество новой повести.

Мнения товарищей, выступивших на обсуждении, в общем, сошлись. Они отметили большое художественное и политическое значение произведения. Ю. Либединский, положительно оценивший повесть в целом, указал на несколько нечёткую характеристику одного из её персонажей. М. Алигер и А. Коваленков говорили об особенностях стиха А. Яшина, о живой речевой интонации в диалогах.

Почти все указывали автору на вялость, затянутость первой главы, на то, что повесть нуждается в доработке. С. Васильев подчеркнул, что автором не использовано всё богатство поэтических красок, которыми он владеет. П. Антокольский считает, что вся вещь должна быть доведена до наиболее удачных её частей, где поэт достигает почти виртуозного владения стихом.

Прорыв (1943)

(рассказ)

«… Я не знаю, как мы прожили год. Умер с голоду Турба, умерли Арсений Насекан и Никифор Шевченко. Мы съели фикусы, сварили и съели твои сапоги, и я уже не мог ходить, но тут посчастливилось достать немножко столярного клея. Этим пробивались с неделю. Потом Нюра потеряла продуктовую карточку, сделала петлю из провода и повесилась. Я её вытащил уже всю синюю, кое-как отходил… Сейчас она сидит рядом и плачет… А немец опять шарит с дальнобойных. Но мы надеемся, что в сорок третьем вы прогоните эту сволочь. Поздравляем тебя с Новым годом. И прости, что плохо написал, глаза почти не видят и коптилка еле горит…»

Это письмо, написанное детскими каракулями, прислал Прохор Бондзик, старший мастер литейного цеха завода № 7 в Ленинграде.

Шла вторая неделя января. Я разбирал опоздавшие новогодние письма, и в каждом было столько горя и надежды, что перехватывало дыхание. Кандидат филологических наук Ирина Питляр, подруга по университету, спокойно перечисляла:

«Умер профессор Андреев, профессор Троицкий, Калецкий… Из герценовцев почти никого не осталось. Я сама схоронила маму и свою златокудрую дочку.

Мать лежала на диване, дочка – в бельевой корзине; я закрыла её глазки пятачком и серебряным пятиалтынным. Я варила на железной печурке суп из тридцати граммов муки и с тупой жадностью поедала его тут же, возле мёртвой матери и дочки. Потом пришла подруга, мы зашили их в простыни и спустили по лестнице с помощью гладильной доски… Я теперь уже не знаю, что страшно, а что не страшно…»

Ленинград! О нём говорили в теплушках и в столовых, в заснеженных блиндажах, хвойных шалашиках, у костра… С думой о нём засыпали и просыпались, шли в разведку, умирали на снегу.

Израненный, окровавленный и несказанно прекрасный в своей гордой непреклонности, этот город с дивной силой объединил и связал со своей судьбой судьбы десятков тысяч солдат, целый год, изо дня в день, стремившихся к нему с берегов Волхова. Он стал сердцем волховцев, их заветной мечтой, другом и соучастником дел их и