Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

оборачиваюсь и вижу его, маленького, кругленького, всегда веселого, с длинными седыми волосами и острой бородкой.

– Мы были в вашей мастерской, и Вербер сказал, что синьора уехала на виллу Боргезе. Dio mio![30] Да зачем? Синьоре нужно что-то посмотреть в музее. Мы в музей – ее нет! А синьора сидит в саду и мечтает!

– Я была в музее, маэстро, а теперь отдыхаю. Ведь я пришла пешком. – Я смеюсь и отвечаю на поклон спутника Скарлатти.

Этот господин стоит с приподнятой шляпой. Какое интересное лицо! Голова почти лысая, но борода густая, красивая, падает на грудь. Она черна, хотя в остатках волос видна сильная седина. Лицо продолговатое, с правильными чертами, прямой нос и стальные, холодные глаза под черными прямыми бровями. Лицо бледное, щеки впалые, но это лицо мне нравится. Умное лицо. Он высок ростом, худощав, одет с той изысканной простотой, которую я так люблю в одежде мужчин.

– Вот ваш соотечественник, синьора, ваш ярый поклонник! Горит желанием представиться вам. Синьор Латчинов. Если синьор был вашим поклонником, то от работ в вашей мастерской он в экстазе! А что станется с poverino[31] теперь, когда он увидал, что красота синьоры равна ее таланту!

– Ах, маэстро, а я-то думала, что вы находите у меня немного таланта! – смеюсь я, а он грозит мне пальцем и восклицает с пафосом:

– О, она остроумна! Она умна так же, как талантлива и прекрасна!

Я не смущаюсь этими комплиментами: это не глупая лесть, это просто итальянская манера говорить любезности дамам.

Они садятся рядом со мной на каменной скамье. Мой старик трещит без умолку, а спутник его молчит, да и я молчу: где тут вставить хоть слово в этот поток речи.

– Маэстро, – говорю я, когда он вынимает платок и сморкается, – я ужасно хочу есть, я дома не завтракала.

– О, конечно, конечно! – вскакивает Скарлатти. – У синьора Александра тут коляска. Где вы хотите кушать? У Фаджиано?

– Нет, угостите меня взбитыми сливками и рюмкой марсалы здесь, на ферме.

На ферме довольно многолюдно. Скарлатти поминутно раскланивается во все стороны. Мы усаживаемся за столик.

Я ем с аппетитом. Утром я не могла дотронуться до завтрака и выпила только кофе без хлеба. Встала я с трудом и была так бледна, что Старк испугался и не хотел отпускать меня в мастерскую. А теперь все прошло, я смеюсь, болтаю и наблюдаю за новым знакомым. У него удивительно красивой формы руки в богатых кольцах. Я люблю драгоценные камни.

Маэстро окликает какой-то знакомый, и между ними начинается характерный итальянский разговор с маханьем руками, доходящий до крика.

– Я хотел обратиться к вам с просьбой продать мне одну из ваших картин, – говорит мне Латчинов.

– К сожалению, у меня здесь нет ничего, кроме этюдов.

– А в Петербурге?

– Есть кое-что, небольшое.

– У меня там порядочная картинная галерея и есть одно ваше произведение.

– Вот как? Что же?

– Небольшое длинное полотно: ряд бегущих детей.

– О, это такая слабая вещь, одна из первых.

– Я не говорю, что это шедевр. Но в ней много оригинальности и движения. Это узкая, длинная форма в виде фрески. Равные полосы голубого неба и зеленой травы. Эти стремящиеся фигурки. Очень удачно. Я тогда же предсказал вам будущее. Я не люблю художниц, но у вас совершенно не женская манера писать.

– Вы сами не занимаетесь живописью?

– Нет. Если хотите, моя специальность – музыка, но я люблю искусство вообще: им только и красна жизнь, да еще любовью, пожалуй. Конечно, для тех, кто еще молод.

– Одно иногда мешает другому, – улыбаюсь я.

– Да, если одно или другое стоит на первом плане, но когда они сливаются вместе, получается удивительная гармония. Я думаю, что лучшие произведения искусства диктуются именно любовью. Я не говорю любовью в узком смысле, нет, любовью вообще – к родине или к женщине, это все равно.

– Я не совсем согласна с вами. Можно любить искусство и само по себе.

– Вы совершенно правы, но, создавая что-нибудь, надо что-нибудь любить, иначе это будет сухая вещь. Обратите внимание: все гениальные произведения, историю которых мы знаем, написаны или влюбленными, или фанатиками религии и политики. Все это живое, а разные въезды, победы, заседания, великолепные по технике, они мертвы. Они только поражают кропотливостью работы и, как бы они ни были грандиозны, напоминают мне резные китайские игрушки.

– Но есть и исключения! – восклицаю я. – Например, «Въезд Карла V в Антверпен»!

– Но ведь картина эта не написана по заказу Карла V, а много столетий спустя художник вдохновился историческим сюжетом. Сплетники говорят, что все обнаженные фигуры женщин – портреты его увлечений.

– Но есть, например, гениальные портреты мужчин, писанные мужчиной.

Мой собеседник усмехнулся:

– Что же из этого?.. Может быть, художник был влюблен в мать или сестру данного лица, а может быть, этот человек был представителем политической или религиозной доктрины, которой служил художник, герой его родины. Вы не забудьте: я говорю не о более или менее талантливых произведениях, а о гениальных или приближающихся к гению.

– Позвольте, но есть прелестный жанр!

– Простите, что я вас перебью. Вы сказали – прелестный, этого достаточно. Это будет прелестно, но… Но и только.

Мне хочется возразить ему и вообще поговорить с ним, но тарелка жирных взбитых сливок и марсала на голодный желудок дают о себе знать. Меня мутит, висок начинает болеть – это мигрень.

Я встаю и, пожимая руку Латчинову, говорю:

– Мне нужно спешить, но ваша беседа меня так заинтересовала, что мне хочется взять с вас обещание посетить меня как можно скорее.

Когда я вернулась домой, мигрень, к моему удивлению, совершенно прошла. Славу богу! Мне нужно скорей приниматься за моего Диониса. Кстати, пора уже Эдди попозировать мне, остальное почти готово. Не понимаю, чего он заломался, когда я ему сказала об этом. Мне пришлось упрашивать, даже рассердиться.

Приходил Сидоренко, но я сказала, что меня нет дома. За работу! За работу!

Васенька покрывает помост сукном, я устанавливаю мольберт и страшно волнуюсь. Я рада этому волнению – значит, работа пойдет хорошо, удачно.

Васенька пошел на кухню за гвоздями и молотком, чтобы прикрепить сукно на полу.

Старк переодевается в алькове за драпировкой и все время ворчит: ему неприятно, ему холодно… Он чувствует себя ужасно глупо…

«Пусть поворчит, – думаю я, – потом я его поцелую».

– Так, что ли, я надел всю эту глупость? – спрашивает он, выходя из-за драпировки.

У меня дух захватывает от восторга! Шкура пантеры падает с его плеча, схваченная на бедре золотой