Тайна королевы - Мишель Зевако

Исполненный решимости тон Кончини, его циничная улыбка и ледяной взгляд не оставляли сомнений: он поступит именно так, как сказал. Сейчас фаворит Марии Медичи более всего напоминал дикого зверя, впившегося клыками в свою добычу. Одно мощное движение челюстей — и жертва погибнет.

Мюгетта все прекрасно поняла и задрожала от охватившего ее ужаса. Но, скрывая свой испуг, она с неподражаемым презрением бросила в лицо Кончини:

— Жалкий трус!.. И он еще смеет называться дворянином!.. И этому ничтожеству присвоено славное звание маршала Франции!.. Какой позор!..

Ее слова, а еще более тон, каким они были произнесены, обожгли Кончини, словно удар кнута. Оскорбление было столь велико, что он, забыв о напускной вежливости, с пеной у рта прорычал:

— Прекрасно! Когда ты придешь ко мне, я припомню все! И будь уверена — непременно рассчитаюсь с тобой.

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Однако она была недолгой. Девушка выпрямилась и с усмешкой, свидетельствовавшей о ее замечательном присутствии духа, заявила:

— К несчастью, ваш хитроумный план рушится, ибо я собираюсь кое-что сообщить вам: Лоиза мне вовсе не дочь.

Бедняжка, она еще не знала, с кем имеет дело. Ей казалось, что если девочка не является ее ребенком, значит, нет нужды убивать ее, а, следовательно, и весь замысел Кончини идет прахом.

Кончини мгновенно поверил девушке: у него не было оснований сомневаться в словах юного благородного создания. Однако сообщение ее вызвало у него лишь новый приступ жестокой радости, которую он отнюдь не собирался скрывать:

— Тем лучше, corbacco, тем лучше!

Затем, вернувшись к прежнему насмешливо-галантному тону, он пояснил:

— Я до сих пор не понимаю, как мог поверить злым наветам, подвергавшим сомнению вашу добродетель. Ваш взор — лучшее свидетельство того, что вам не в чем себя упрекнуть.

Она поняла, что попытка ее спасти себя и Лоизу провалилась. И все-таки в отчаянии она повторила:

— Но раз Лоиза не моя дочь, значит, страх потерять ее не сможет заставить меня прийти к вам.

— Я знаю, — зловеще усмехаясь, ответил он. — И все-таки вы придете.

— Но почему вы так считаете?

— Потому что, — объяснил он с неколебимой уверенностью, — хотя эта девочка и не ваша родная дочь, вы все равно любите ее как собственного ребенка. Недавняя сцена подтверждает правоту моих слов. К тому же я знаю, что вы принадлежите к числу тех избранных натур, которые всегда готовы пожертвовать собой ради других. Поэтому я точно знаю: прежде чем пробьет восемь часов следующего дня, вы уже будете у меня. А сейчас я ухожу вместе со своими людьми и предоставляю вам возможность самой принять решение.

Кончини произнес свою речь надменным и самодовольным тоном; для этого человека не существовало таких понятий, как честь и совесть, он считал себя выше человеческих законов и никогда не вспоминал о заповедях, данных нам Господом.

Сделав свое черное дело, он обернулся к лежащей на полу матушке Перрен и как ни в чем не бывало произнес:

— Добрая женщина, мне жаль, что моим людям пришлось грубо обойтись с вами. Надеюсь, что этот кошелек заставит вас забыть о невольно причиненной вам обиде.

И он бросил к ногам связанной крестьянки кошель, набитый золотом. Этот по-королевски щедрый жест был рассчитан на то, чтобы поразить воображение маленькой уличной цветочницы. Затем, повернувшись к Мюгетте, он сказал с улыбкой:

— Да, совсем забыл: если вы вдруг решите прийти не одна, а в сопровождении кого-нибудь постороннего, это плохо кончится для ребенка. Так что я бы посоветовал вам явиться ко мне в одиночестве…

И, низко поклонившись, он вышел; Роспиньяк и остальные дворяне последовали за ним. Вернувшись в гостиницу, где их ждали кони, они вскочили в седла и помчались в Париж.

Оставшись одна, Мюгетта поспешила развязать матушку Перрен. Когда наконец веревки упали, девушка, не имея сил долее выдерживать страшное напряжение, бросилась к ней на грудь и разрыдалась. Бесстрашная крестьянка, плача вместе со своей любимицей, как могла утешала ее. Однако скоро любопытство возобладало, и матушка Перрен спросила:

— Что это за изверг, который хочет обесчестить порядочную девушку и грозится убить нашего ангелочка? Разве он столь могуществен, что никто не может призвать его к ответу?

— Увы, добрая моя Перрен! Он — полновластный хозяин нашего королевства. Это Кончини!

— Ах он итальянский развратник! — возмутилась достойная женщина, и на голову Кончини излился поток проклятий: — Мерзавец! Негодяй! Чтоб ты сам покончил со своей собачьей жизнью! Чтоб тебе было отказано в христианском погребении! Чтоб твой труп выбросили на свалку! Чтоб его пожрали бешеные псы! Чтоб душа твоя вечно жарилась в аду на самой раскаленной сковороде, а дрова в огонь подкидывал сам мессир Сатана!

Однако все эти пожелания могли сбыться только в весьма отдаленном будущем, а что-то решать надо было уже сейчас. Поэтому, угомонившись, Перрен растерянно спросила:

— А теперь-то что нам делать?

И не дожидаясь ответа Мюгетты, принялась рассуждать:

— Хорошо хоть, что Лоиза и в самом деле не ваша дочь… Ведь даже страшно подумать, чего хочет от вас этот грязный мерзавец, этот развратник…

— Значит, будь ты на моем месте, ты бы позволила ему убить безвинное создание? Ты же знаешь, что он не пощадит ее.

Голос девушки звенел от отчаяния. Не зная, что ей ответить, крестьянка опустила голову.

— Вот видишь, и у тебя бы не хватило на это смелости, — обронила Мюгетта, и, помолчав, прибавила: — Я пойду за моей милой крошкой.

Ее бесхитростные слова прозвучали столь искренне, что никто бы не усомнился, что она именно так и поступит. Мюгетта была готова пожертвовать собой ради ребенка, но если бы кто-нибудь назвал ее поступок героическим, она бы удивилась: иного решения для нее просто не существовало.

Даже матушка Перрен, лучше Мюгетты понимавшая, чем грозит девушке подобный шаг, не осмелилась ей возразить. Простая неграмотная крестьянка знала, что не имеет права отговаривать девушку: окажись она на ее месте, она поступила бы точно так же. Она лишь решительно произнесла:

— Хорошо, только я пойду с вами. И поверьте мне, мадемуазель, я найду, что сказать этому развратнику.

— Вы забыли, — вздохнула Мюгетта, — что негодяй пригрозил убить ребенка, если я приду не одна. И он исполнит свою угрозу.

И с простодушной уверенностью добавила:

— Иначе я бы непременно предупредила Одэ, и он пошел бы вместе со мной и сумел бы защитить нас всех.

— Вы снова виделись с ним? — живо спросила матушка Перрен.

— Да. Он попросил меня стать его женой. И я согласилась — как вы мне посоветовали. Но это еще не все: нашлись родители Лоизы.