Мученик - Энтони Райан

— предположительно там, где начинался обрыв. Что бы там ни задумал Рулгарт, перспектива драться на такой земле показалась мне совершенно непривлекательной. Но в конечном счёте оказалось, что не я его цель на этот день.

— Где она? — выкрикнул он, когда я остановился. На его щеках под выбеленной инеем бородой виднелись тёмные впадины, и я заметил, как дрожали руки, сжимавшие меч. Нехватка еды и постоянный холод высасывают силы даже у самых сильных, и всё же его глаза сияли ярко. Рядом лежали трупы двух ослов, уже частично укрытые снегом. Я догадался, что смерть этих животных стала для Рулгарта чем-то вроде сигнала — последняя утрата удачи, заставившая его исполнить предсказание Элберта и выйти навстречу своей судьбе.

— Где эта сука-мученица? — сплюнул Рулгарт. — Блудница Малицитская? Приведи её ко мне!

Услышав хруст снега со стороны возмутившегося от такого кощунства Флетчмана, я бросил на браконьера предупреждающий взгляд, а потом снова вернулся к Рулгарту. Мельком взглянув на него, я сосредоточился на его спутнике — на юноше, которого ожидал рядом с ним увидеть, когда придёт время.

— Похоже, милорд, безумие лишило этого человека цивилизованного языка, — заметил я, обращаясь к Мерику Альбрисенду, барону Люменстора. Он был в таком же плачевном состоянии, как и Рулгарт — юное лицо вытянулось и постарело от голода, и всё же его взгляд не казался таким яростным. Я не увидел перевязи на его руке, а значит он вылечился после нашего столкновения в замке Уолверн, и, если барон и питал ко мне какую-либо злобу, то на его лице это никак не отражалось. Он стрелял глазами то на дядю, то на меня, то на всё большее количество королевских солдат, появлявшихся с уступа и собиравшихся позади нас, а из их банды я не увидел никого. Похоже, у последнего выжившего Колсара не осталось союзников.

— Обращайся ко мне, Писарь! — прорычал Рулгарт, вставая перед своим товарищем. — И знай, что сегодня я буду вести переговоры только о правилах поединка. Ступай и скажи своей ведьме, что нам суждено сразиться на этой горе, и отсюда она отправится на вечные муки, которые и есть её удел.

— Сожалею, милорд, — с поклоном ответил я, — но я не стану сегодня исполнять ваши предложения. Будьте так любезны, сдайте свой меч и проследуйте на попечение королевскому защитнику, лорду Элберту Болдри. В соответствии с законами Короны вас препроводят в безопасное место для ожидания суда за преступления: государственную измену, убийство, воровство и обнародование еретических ложных сведений против Воскресшей мученицы Эвадины Курлайн.

— Суда? — С губ Рулгарта слетел хриплый утробный смех, его зубы оскалились в практически первобытном рыке. — Суд поединком — вот моё право и обязанность! Ступай! — Он ткнул пальцем в сторону подножия склона, где, как я видел, уже появилась высокая фигура Эвадины. — Скажи ей, пусть выходит против меня. Если только её злобе не соответствует такая же трусость.

— Этого не будет, — сказал я, обнажая меч — с некоторыми трудностями поначалу, поскольку иней приморозил рукоять к ножнам. — Хотите сражаться — сражайтесь со мной.

— Ты не достоин рыцарской стали, Писарь. — Лицо Рулгарта пошло пятнами от закипавшей в нём ярости. Он снова указал на Эвадину. — Приведи её ко мне.

— Достоин или нет, — сказал я, поднимая меч перед лицом, после чего опустил его в традиционном приветствии участников поединка, — Сегодня вы получите только меня. Вам стоит быть признательным. Отруб вон там рассказывал мне, как вам хотелось моей смерти.

Рулгарт моргнул и перевёл взгляд на своего предателя. Отруб остановился на склоне, видимо, застыв на месте, и смотрел на своего прежнего господина без эмоций и без кровинки на лице. Я ожидал, что Рулгарт взъярится на него, разразится потоком осуждений. А вместо этого он только хмыкнул и мрачно выкрикнул:

— Мы нашли тело твоего брата. Устроили ему похороны, как смогли. Когда его увидишь, поблагодари за верную службу.

Отруб не ответил, но эти слова явно возымели на него сильное действие, поскольку он рухнул на колени и жалобно зарыдал. Я с отвращением глянул на него, повернулся к Флетчману и с радостью увидел, что он уже наставил стрелу на тетиву.

— Как только сможешь прицелиться, — тихо сказал я ему.

Он кивнул, без следов осуждения во взгляде. Несмотря на всю набожность, у этого человека сохранились остатки разбойничьего сердца, и рыцарские понятия о честном поединке, несомненно, казались ему столь же абсурдными, как и мне. Рулгарт явно пребывал в неважной форме, но я хорошо помнил его рассказ о том, как он побил человека, который пробил мне череп. Элберту не понравилось бы то, что я собирался сделать, и Эвадине тоже. Но моя роль заключалась в том, чтобы её защитить.

— А мальчишку? — спросил Флетчман, стрельнув глазами на лорда Мерика.

— Только если вмешается. Принцесса Леанора расстроится, если мы не привезём хотя бы одного пленника.

Развернувшись, я резким решительным шагом бросился по склону, тщательно стараясь закрывать алундийцам Флетчмана с луком наготове.

— Итак, милорд, — сказал я, — приступим?

Алундиец без явного интереса наблюдал, как я карабкаюсь к нему по склону, не соизволив даже вытащить свой меч. Его поза сменилась, только когда я приблизился на дюжину шагов — тогда он наклонил голову и хмуро посмотрел на что-то за моей спиной. Подозревая подвох, я сначала сдержал желание оглянуться, но мне пришлось это сделать при звуках громкого наполненного болью восклицания Флетчмана. Развернувшись, я увидел, как он ковыляет по снегу, заляпанный красным от потока, хлеставшего из раны на шее. Позади него стоял Отруб с маленьким окровавленным ножиком в руке. Я так никогда и не узнал, где и когда он умудрился его прятать.

Я смотрел, как Флетчман сделал ещё несколько шагов и рухнул в снег, дёргаясь, как человек, к которому быстро приближается смерть. Во мне полыхнула ярость, я забыл Рулгарта, и, плюясь бранными проклятиями и взбивая снег, помчался обратно, собираясь зарубить Отруба. Злодей не обратил внимание на мою атаку. И не попробовал убежать. Вместо этого он повернулся, поднял лицо к громаде Сермонта, возвышавшейся над нами, и широко открыл рот, издавая крик. Поначалу это был скрипучий вой, но потом, когда Отруб набрал в лёгкие больше воздуха, он стал уже рёвом — и намного громче, чем я мог представить от такого тощего человека.

— В том-то и беда с предателями, Писарь, — прокомментировал Рулгарт, заставив меня остановиться и повернуться к нему, выставив меч наготове. Однако алундиец так и не двинулся, и не соизволил обнажить сталь. Мне показалась резкой внезапная перемена в его выражении лица — почти маниакальное желание