Николай II (Том II) - А. Сахаров (редактор)

В наушнике долго никого не было слышно, а затем раздался неуверенный голос Николая Александровича, явно не привыкшего говорить по телефону и спрашивавшего, кто с ним говорит.

Сазонов, поклонившись телефонному аппарату, словно самому царю, доложил, что это он, министр иностранных дел, и говорит из кабинета начальника Генерального штаба.

– Что вам угодно, Сергей Дмитриевич? – сухо спросил Государь.

– Убедительнейше прошу Вас, Ваше Величество, принять меня с чрезвычайным докладом сегодня, ещё до обеда… – ещё раз поклонился телефонному аппарату министр. Генералы не сочли его поклоны чем-то необычным, потому что сами стояли, поднявшись при словах «Ваше Величество» со своих кресел.

В наушнике, как его ни прижимал к уху Сазонов, долго не было слышно ни слова. Молчание тянулось много мучительных минут, и Сергей Дмитриевич стал даже думать, что царь бросил рожок микрофона.

Затем издалека донёсся тяжёлый вздох, и голос Государя недовольно вымолвил:

– Я приму вас в три часа…

Сазонов в третий раз поклонился аппарату и перекрестился.

– Ну что?! – хором спросили Сухомлинов и Янушкевич.

– Его Величество примет меня в три часа! – с гордостью утвердил министр иностранных дел, но затем словно спохватился и обеспокоено посмотрел на Янушкевича. Он вспомнил вчерашнюю историю с объявлением мобилизации, когда полковник Добророльский из Генерального штаба в пять часов вечера прибыл на Главный телеграф, чтобы разослать по округам приказ Государя, а Янушкевич в этот момент получил по телефону повеление царя мобилизацию отменить. Начальник Генерального штаба еле успел соединиться с управляющим телеграфами тоже по телефону и передать ему новый приказ Императора: телеграммы с предыдущим приказом не рассылать…

– А что, если я Его уговорю, но Государь через час снова передумает? – спросил Сазонов Янушкевича. Тот прекрасно его понял и в сердцах махнул в сторону телефонного аппарата:

– Чёрт бы побрал эти дурацкие говорящие шкатулки!.. Ведь если бы Государь вчера посылал мне своё новое повеление об отмене с курьером, то Добророльский на телеграфе успел бы передать приказ о мобилизации… Вот что, Сергей Дмитриевич! – В чёрных глазах Янушкевича блеснула хитринка. – Если Государь согласится и подпишет приказ о всеобщей мобилизации, то соблаговолите, пожалуйста, тотчас же передать мне это из Фермерского дворца по телефону. После этого я уеду совершать моцион на острова… мой телефон сломается… Одним словом, я жду только вашего сигнала о мобилизации!..

…Министр иностранных дел успел ещё переодеться – крахмальная рубашка и фрак от волненья и жары были так мокры, что хоть выжимай, – и ровно без пяти три входил в прохладный вестибюль Фермерского дворца. Министр Двора в этот момент спускался с лестницы. Прямой и стройный, несмотря на свой возраст, Фредерикс, заметив коллегу-министра, ринулся к нему и схватил ладонь Сазонова двумя руками для особо сердечного приветствия.

– Что нового, Сергей Дмитриевич? – озабоченно спросил он.

– В Германии – всеобщая мобилизация… У нас будет война!.. – коротко резюмировал Сазонов. Он знал, что граф Фредерикс принадлежал к так называемой «прогерманской партии», выступающей за дружбу монархов и империй Российской и Германской, против войны с Германией.

На глазах министра Двора показались старческие слёзы.

– От войны у нас будет революция!… – меланхолически высказал граф свою известную Сазонову точку зрения.

– Ваше сиятельство, – упрямо и зло откликнулся министр иностранных дел, очень боявшийся возможного влияния на Государя Фредерикса, которого царь и царица любили за его кристальную честность и порядочность, – революция у нас будет, если мы не вступим в эту войну!..

Тугодум Фредерикс не нашёл быстрого ответа оппоненту, а придворный скороход в шляпе с плюмажем и в средневековом одеянии, появившийся из комнаты дежурных камердинеров, проводил Сазонова на второй этаж, в кабинет Государя.

Окна этой комнаты выходили на юг, были растворены и прикрыты от солнца тёмно-зелёными шторами, колыхавшимися на сквозняке. Когда глаза министра привыкли к полумраку, царившему в кабинете, он заметил, как из-за одного из двух рабочих столов, стоявших по краям комнаты, вышел Николай Александрович.

Государь подошёл ближе, и Сазонов увидел, что Он плохо выглядит. Николай был явно расстроен. Под его глазами легли тёмные мешки, по щекам прошли морщины, а обычный лучезарный взгляд синих глаз потух. Даже малиновая рубаха лейб-атаманцев, в которую он был одет, не могла скрыть своим отсветом бледность его лица.

Николай пожал руку министру в знак приветствия и пригласил его сесть на кожаный глубокий диван. Но прежде чем устроиться в одном из таких же кресел, стоявших перед диваном, царь уважительно спросил:

– Сергей Дмитриевич, не станете ли вы возражать, если на нашей беседе будет присутствовать генерал Татищев?.. Вы его знаете, он состоит в свите Вильгельма как мой личный представитель… Он завтра едет в Берлин, и ему полезно послушать, о чём мы с вами будем говорить…

Сазонов, ещё не успев сесть, глубоко поклонился монарху и, не поднимая головы, печально произнёс:

– Ничего не имею против, Ваше Величество… Буду даже рад, поскольку давно имею честь знать его превосходительство! Осмелюсь только высказать сомнение, что его превосходительству удастся успеть в Берлин до начала войны…

– Вы думаете, что уже поздно?.. – расстроенно спросил Николай.

Министр ответил утвердительно, но Государь, видимо, не хотел оставаться с глазу на глаз с Сазоновым во время неприятного разговора.

– Всё же… – сказал царь и сел в кресло, на ручке которого была укреплена кнопка электрического звонка. Он нажал кнопку. Спустя полминуты в кабинет не вошёл, а впорхнул, словно беззаботная птичка, блестящий генерал-адъютант, раздушенный и наглаженный. Государь указал ему на кресло подле себя.

Сазонов, немного заикаясь от волнения, доложил Государю всё, о чём говорилось два часа тому назад в кабинете начальника Генерального штаба. К этому министр добавил и то, что принесли дипломатические шифровки и встречи с послами, особенно графом Пурталесом. Он сообщил, что германский посол неподобающим тоном потребовал от России полного прекращения военных приготовлений. Под конец доклада Сергей Дмитриевич вытащил из портфеля телеграмму Свербеева о начале германской мобилизации.

Царь внимательно слушал, теребя иногда левый ус. Время от времени он кивал в знак согласия.

Блестящий граф Татищев сначала недоумённо переводил глаза с министра на царя, а затем снова на министра. Но вскоре он уразумел, что речь идёт о начале войны с тем самым Вильгельмом, у которого он девять лет представлял на балах и приёмах своего монарха. Видимо, русского генерал-адъютанта свита германского императора столь тщательно оберегала от всех военных разговоров и политической информации, что он и не подозревал о серьёзности положения. А когда понял, то стал так же кивать головой, как и Государь, одобряя высказывания Сазонова.

Когда министр закончил, Государь встал, подошёл к своему письменному столу, поискал что-то и вернулся с листком телеграммы.

– А как вы, Сергей Димитрич, посмотрите на это? – спросил он министра, передавая ему листок. – Я получил эту депешу от Вильгельма сегодня утром и не успел ещё направить вам копию…

Сазонов взял голубой листок, на котором по-немецки было написано:

«Если Россия мобилизуется против Австро-Венгрии, миссия посредника, которую Я принял по Твоей настоятельной просьбе, будет чрезвычайно затруднена, если не совсем невозможна. Вся тяжесть решения ложится на Твои плечи, которые должны будут нести ответственность за войну или мир. Вилли».

Прочитав текст, Сазонов недоумённо поджал губы и посмотрел на Государя. Лицо Николая Александровича решительно изменилось. Видимо, царь впал в гнев от сообщения министра и тона телеграммы Кайзера.

«Государя оскорбили угрозы Вильгельма и то, что германский император не ответил ни слова на предложение Николая передать австро-сербский спор в Гаагский трибунал…» – подумал Сазонов и понял, что надо ковать железо войны, пока горячо.

– Ваше Величество, – пылко обратился он к Николаю Александровичу, – нам войны не избежать, поскольку она давно решена в Вене и Берлине… От нас требуют сейчас капитуляции, которую Россия никогда бы не простила своему Вождю и которая покрыла бы срамом доброе имя русского народа…

Николай молчал. На его лице, всегда таком бесстрастном, сейчас отражалась тяжёлая внутренняя борьба и горькие мысли.

Затем необычным, прерывающимся от волнения голосом он сказал:

– Но ведь это значит обречь сотни тысяч русских людей на смерть!.. Как не остановиться перед таким решением!..