Жизнь в белых перчатках - Махер Керри

В отличие от спорадических поэтических чтений, место в совете директоров налагало на нее довольно серьезные обязательства, поэтому она понимала, что должна сперва договориться с Ренье. Она подала ему все как «естественное продолжение моей кулуарной работы в области искусств и такая замечательная возможность почаще видеться с Альби! У сына не будет ощущения, что мамочка заявилась с единственной целью проверить, как он себя ведет».

К ее удивлению, Ренье согласился без сопротивления.

— Надеюсь, это послужит примером для Каролины и Стефании, — сказал он. — Вдруг они поймут, что в мире есть более серьезные цели, чем парни.

Грейс прикусила язычок, однако почувствовала раздражение от внезапно обуявшего Ренье приступа отцовского феминизма. К ее актерской карьере он никогда так не относился, откуда такие двойные стандарты? Ответ пришел моментально: ни одна работа не способна так отдалить от него дочерей, как их избранники. Ведь романтическая любовь — почти единственное чувство, способное потеснить дочернюю преданность.

«Не отвлекайся, Грейс!» — одернула она себя. Поэтические чтения, заседания правления, почти взрослые дети со своими увлечениями и склонностями — вот что сейчас важно. Поэтому хорошо, что Ренье хочет, чтобы дочери расширяли сферу своих интересов.

Самолет двинулся по взлетной полосе, она пригубила шампанское и подумала, что, может быть — всего лишь может быть, — когда-нибудь снова увидит себя на обложке журнала, появившись там не в качестве княгини Грейс, а как женщина, добивавшаяся успеха в одном из новых для себя видов деятельности. Например, на обложке журнала «Мисс», который она порой находит в комнате Каролины. «Грейс Келли, киномагнат» или «Не только красивое лицо: Грейс производит фурор в правлении». Хотя нет, вздохнула она, издания вроде «Мисс» никогда не связываются со старомодными личностями вроде нее, и никакое правление не поможет. Но Грейс вполне согласна на «Вог» и статью, в которой не будет ни слова о туристических объектах Монако.

Она быстро поняла: ей есть что сказать любому журналисту, желающему расспросить ее о новой должности. На первом собрании совета директоров, которое в ясный день проходило в кабинете с видом на статую Свободы, словно парящем над центром Манхэттена, Грейс внимательно слушала и сделала много пометок. Ее новые коллеги обсуждали будущие циклы фильмов, включая рискованное предприятие с неожиданно получившим известность молодым режиссером Джорджем Лукасом, который снимал то, что Джей охарактеризовал как «совершенно новый тип научно-фантастического кино».

— Сценарий больше напоминает вестерн с роботами, — хмыкнул Деннис Стэнфилл.

— Джордж Лукас? — переспросила Грейс. — Это не тот, который снял «Американские граффити»?

— Тот самый, — подтвердил Джей. — Приятно осознавать, что он уже создал себе какое-то имя.

Грейс кивнула, вспоминая драму о калифорнийских подростках, живущих в маленьком городке где-то на севере штата.

— Очень далекая от космоса тематика, — заметила она.

— Лукас — гений, — будничным тоном сообщил Алан Лэдд-младший. — Вы бы видели, Грейс, как он работает с моделями и операторами! Он делает нечто по-настоящему новое, вот, к примеру, как Хичкок в свое время. Плюс он один из самых талантливых писателей, которых я встречал за долгие годы.

— Ну, его фильм, безусловно, произвел на меня впечатление, — сказала она, зараженная энтузиазмом Алана и склонная ему верить. — Лукас взял место, тему и набор персонажей, о которых я ничего не знаю, и заставил меня им сопереживать. Может, ему удастся сделать то же самое и с роботами.

— Будем надеяться, — заявил Дэннис, — потому что нам очень нужна победа.

— Мне нравится, как она мыслит, — проговорил Алан, игнорируя замечание Дэнниса и улыбаясь Грейс. И, нацелив на Джея указательный палец, добавил: — Правильный ход, приятель! — Потом он снова повернулся к Грейс: — И Алек Гиннес согласился играть важную роль. Вроде такого монаха-воина, понимаете? Вы же, кажется, снимались с ним в свое время?

— Да! В «Лебеде», это его первый американский фильм! — радостно воскликнула она.

Вот так, ни с того ни с сего, Грейс начала болеть за Джорджа Лукаса и его вестерн с роботами, надеясь, что инстинкты ее не подведут.

Когда два дня спустя она рассказала об этом Альби за картошкой фри и гамбургерами, его глаза расширились, и он вскричал:

— Мама, как думаешь, ты сможешь достать билеты на премьеру?! Это будет замечательно!

Грейс рассмеялась:

— Ты правда слышал про этот фильм?

— Ма-ам, ну конечно! Все, кто читает научную фантастику либо смотрят «Звездный путь» или еще что-то в таком духе, ждут не дождутся, когда это кино выйдет.

— Алан Лэдд-младший будет очень рад это услышать, — сказала она. — А ты смотришь «Звездный путь»? Вот уж понятия не имела.

— Все смотрят «Звездный путь», — пожурил ее сын. Однако его подначки очень сильно отличались от насмешек Ренье или дочерей. Они были ласковыми, без всякой злобы, соперничества и страха.

— Все, кроме твоей скучной мамаши, которая смотрит только драмы Би-би-си, — беззаботно и с само-иронией ответила она, а потом попросила: — Расскажи, почему это стоит смотреть. — И выслушала сбивчивые объяснения сына, воспевающего достоинства капитана Кирка и Спока.

Затем он перешел к книге Роберта Хайнлайна «Чужак в чужом краю», а после — к облегчению Грейс — к Хаксли, Оруэллу и Брэдбери.

— Ну, про «Четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту» я кое-что знаю, — сказала она. — Эту книгу читал весь Нью-Йорк, когда она вышла в начале пятидесятых. Сядешь в вагон метро и видишь, что половина пассажиров в нее уткнулись.

Альби, казалось, потрясли ее слова, у него даже рот приоткрылся. У сына были красивое, располагающее лицо с мягкими чертами и светлые волнистые волосы — только он один из ее детей их унаследовал, и именно его она знала хуже всех. Но, может, это удастся изменить.

— Сколько тебе было, когда она вышла? — требовательно спросил он.

— Даже не знаю. В каком году ее издали?

— Кажется, в пятьдесят третьем, — ответил Альби.

— Выходит, мне было двадцать четыре, — сказала Грейс, позабавленная юношеской неосведомленностью сына-первокурсника. — Альби, — неожиданно для себя спросила она, — ты знаешь, когда я родилась?

Он, пристыженный, закрыл рот, широко раскрыл глаза и покачал головой.

— В тысяча девятьсот двадцать девятом, — сообщила Грейс.

— В год краха фондового рынка, — заявил Альби, как будто участвовал в телевикторине.

— Да, — подтвердила Грейс, — хотя я не привыкла об этом вспоминать, тем более что твой дед был очень умным человеком и на момент обвала никаких акций у него не было. Так что с нами ничего не случилось. Во всяком случае, в плане финансов.

— Ого… — с почтением протянул Альби. — А я и не знал.

— Жаль, что ты почти не застал своего дедушку Келли, — сказала Грейс, впервые за долгие годы затосковав по отцу. — Думаю, вы бы отлично поладили.

Однако втайне она радовалась, что отец не может вонзить в ее детей свои ядовитые зубы. Он разрушил жизнь бедного Келла. А Пегги, его любимица, сейчас во второй раз замужем, и снова неудачно, и совсем не общается с собственной старшей дочерью, которая уже сама стала матерью. Пусть отец и любил Грейс меньше, чем их, зато теперь она наслаждается бургерами и мороженым в обществе сына, и это для нее очень важно. Это означает, что она добилась кое-чего в жизни.

— Ага, — согласился Альби. — Он ведь тоже был олимпийским чемпионом? Завоевал золотую медаль. Я даже вообразить не могу, каково это.

Грейс потянулась через стол и заправила за ухо сына густую выбившуюся прядь.

— У тебя будут собственные блестящие достижения, Альби. Я это знаю.

Грейс помнила, как много значила для нее поддержка дяди Джорджа и его вера в нее, и потому очень старалась давать все это собственным детям. Сын вспыхнул:

— Очень надеюсь. Знаешь, это не так-то просто, когда ты наполовину Гримальди и наполовину Келли. У родни с обеих сторон такие славные биографии! Куча людей, которые меня даже и не знают, все равно ждут от меня многого только из-за происхождения.