Пламя под пеплом - Ружка Корчак

В штаб Маркова поступили сведения, что с двух направлений движутся крупные силы немцев. Отрядная разведка подтвердила это известие. Тогда был отдан приказ уходить из леса, оставив на базах лишь отдельные группы для встречи и отсылки партизан, находившихся в этот момент на боевых заданиях.

На базу "хозвзвода" официальное извещение об облаве поступило ночью. В потемках спешно распределили паек. Молодым приказали перевести в укромное место бригадный госпиталь и немедленно покинуть базу. Остальные, забрав свои пожитки, двинулись на свою старую базу, переименованную теперь в "Комсомольскую". Там они услыхали, что крупные соединения немцев, литовцев и эстонцев, оснащенные танками, артиллерией и разведывательными самолетами, идут на лес и что все партизанские отряды с их штабами уходят, готовясь к бою.

Отряд "Комсомольский" тоже был наготове. Его командир Шаулевич отдавал последние распоряжения перед выходом в путь. Кроме бойцов, сюда собралось множество евреев из семейных землянок с женами, детьми и стариками. Долгие месяцы они просидели в этих землянках, терпя ужасные лишения и находясь в полной зависимости от покровительства партизан. Теперь, прослышав про облаву, они бросились на ближайшую базу, умоляя пожалеть детей и не оставлять их немцам. Тут же находились и люди из "рабочей роты", которых исключили из отряда буквально в последний момент.

Шаулевич взял с собой всех белорусов, в том числе и тех, у кого не было оружия, из евреев же забрал только вооруженных. Остальным — среди них и тем, у кого накануне он сам же отобрал оружие и кто до сих пор официально числился в отрядном резерве, он приказал оставаться на месте. Он посоветовал им укрыться от немцев на болотах и оставил им два негодных ружья.

К утру партизаны покинули базу. Несколько человек кинулись вдогонку, умоляя не бросать их на верную смерть. По трем девушкам из ЭФПЕО — Басе Зивкович, Мире Шведской и Шпринце Шварц, пытавшимся идти за отрядом, по приказу командира был открыт огонь из автомата. Из всех женщин он взял только одну, отдавшую его жене свое золотое кольцо.

Оставались болота, но и там спасти могло только чудо. Однако другого выхода не было, и только несколько человек решились идти за сто километров в Кажианские леса. Этот невероятный путь проделали в одиночку Мира Шведская с Шпринцей Шварц. На третий день блужданий к ним, правда, присоединились двое знакомых парней — Гросс и Свирский, но затем оба повернули в другую сторону. Через двое суток девушки узнали, что их бывшие попутчики наскочили на пьяных партизан, застреливших Моше Гросса; Свирскому удалось спастись. Когда же на шестые сутки Мира с Шпринцей добрались до Кажиани, где базировались литовские партизаны, оказалось, что немцы закончили прочесывать Нарочь и идут сюда. Литовский комбриг Казимир, уже сидевший в телеге, рассказал, что видел Глазмана с его людьми и послал их в Рудницкие леса; он разрешил девушкам присоединиться к группе Глазмана, которая находилась неизвестно где, и пообещал принять их в Литовскую бригаду, если Мира с Шпринцей дойдут до Рудников. А затем оставил их одних в лесу, в кольце облавы.

Лес был полон беззащитных одиночек, безоружно и бесцельно двигавшихся навстречу своей судьбе. Люди гибли, и некому было рассказать об их смерти. Группа партизан случайно наткнулась на восемь виленских евреев. Меир Хадаш, находившийся в этой группе, попробовал заступиться за своих соплеменников, прося командира, чтобы тот позволил их взять с собой. Не помогло. Тогда Хадаш попросил разрешения провести их хотя бы в безопасное место. В этом ему тоже было отказано. Как стало известно позднее, все восьмеро погибли в лесу.

О судьбе "хозвзвода" имеются свидетельства Меира Шумахера и Ицхака Рогалина.

Посланные на выручку бригадного госпиталя еврейские парни были использованы на переноске раненых, которых сопровождали врач и санитары. Сначала раненых везли на телегах, потом, добравшись до болот, понесли на носилках, а когда начали вязнуть, бросили носилки и потащили раненых на себе. Санитары-белорусы за всю дорогу и не подумали подменить носильщиков-евреев, а когда те выбились из сил, принялись понукать их и осыпать бранью, прохаживаясь по поводу их еврейского происхождения. Наконец, вышли из болота на остров. Тут врач построил евреев и объявил, что на этом их задача закончена и они должны убираться на все четыре стороны. Никакого задания и, разумеется, никакого оружия им не дали. И это в момент, когда к болотам уже подходили немцы.

Что касается отряда, которым командовал Шаулевич, то он взял курс на север, на уже упомянутые Кажианские леса, полагая, что, двигаясь в этом направлении, он уходит от немцев. По звукам неуклонно усиливавшейся орудийной стрельбы Шаулевич своевременно обнаружил свою ошибку. Тогда он построил отряд на перекрестке лесных дорог и предложил партизанам рассыпаться по лесу и так прорываться через окружение. Затем он повернулся к партизанам-евреям и приказал им убираться из отряда и из этой местности. Приказ был отдан в столь категорической форме, что никто не осмелился возразить. Шаулевич увел отряд в неизвестном направлении, а "вычищенных" евреев, которые остались стоять, как потерянные, на перекрестке, спасло лишь то, что среди них оказалось несколько человек из окрестных сел: они вспомнили про маленький островок на гиблом болоте, куда немцам, не зная тропы, не добраться...

Иосеф Глазман со своими людьми также шел в это время на Кажианские леса. Его группа из лично отобранных им восемнадцати человек была хорошо вооружена. В пути к ним присоединилось еще семнадцать евреев из числа бродивших по лесу уроженцев здешних мест. Однако группа заблудилась и в результате пришла в Кажиан лишь через двенадцать суток, когда тамошний лес был уже взят в кольцо карателями. Казимир отругал Глазмана за проволочку и выразил свое удивление по поводу того, что Юргис не направил группу в Рудницкие леса.

7 октября под вечер Глазман повел своих людей обратно на Нарочь, намереваясь прорваться в Рудницкие леса. На следующий день группа угодила в немецкую засаду. Из тридцати пяти человек уцелела только молодая девушка из Свентян Юлия Гольдберг. Она притаилась в высокой ржи, слыша разрывы гранат, стрельбу, стоны раненых. Люди отбивались до последней минуты. Когда все было кончено, раздался голос немца, по-видимому офицера, приказавшего снять с мертвого компас (компас имелся только у Глазмана).

Затем Юлия услыхала мольбы раненого, просившего немцев прикончить его, и узнала голос своего отца, тоже находившегося в группе.

Крестьяне похоронили погибших в братской могиле. Они нашли залитое кровью коричневое пальто, принадлежавшее Хаиму Лусскому, пробитую пулями фуражку Левы Зисковича и семейные фотографии одного из бойцов, перемазанные кровью и грязью. В числе тридцати четырех погибли Глазман, Лева Зискович, Хаим Лусский, Михаил Ковнер, Мирьям Бернштейн и Моше Браузе.