Гай Юлий Цезарь - Рекс Уорнер

Это были очень разные и очень яркие люди, мои командиры и солдаты, но в Риме о них отзывались далеко не благосклонно. Префектом инженерного корпуса у меня был сначала Бальб, который выполнял свои обязанности в этом качестве, как, впрочем, и всё, что он делал для меня, прекрасно. Однако довольно скоро оказалось, что он нужен в Риме. Я доверял ему бесконечно — он был и моим другом, и другом Помпея, и к тому же опытным дипломатом. Его место в Галлии занял Мамурра, который неожиданно быстро стал богатеть, что многим показалось оскорбительным. Катулл принялся писать на него и на меня остроумные, но непотребные памфлеты. Эти памфлеты причиняли мне боль, во-первых, потому, что имели большой успех, а во-вторых, потому, что я любил Катулла как поэта. Я рад тому, что успел подружиться с ним, пока он был жив. Это был нежный, умный юноша, но он не умел правильно судить о людях. Иначе он понял бы, что ни я, ни Мамурра вовсе никакие не монстры, и он ни за что не влюбился бы так страстно в Клодию. Правда, некая доля безрассудства в литературе даже полезна. Например, Катулл останется в памяти всех народов как великий поэт-лирик, воспевавший любовь. Предметом его страсти была алчная женщина, с которой переспали все кому не лень. А он видел в ней прежде всего богиню, потом уже партнёршу. Она не была достойна ни его любви, ни его ненависти. Но пусть Клодия и шлюха, однако любовь его и ненависть к ней были истыми. А если бы Катулл лучше разбирался в людях, он никогда бы не испытал этих чувств к Ютодии и наша литература много потеряла бы. И тем не менее вполне оправданно утверждение, что природа не выносит ни фальши, ни обмана. В конце концов убила Катулла, по-видимому, Клодия, но возлагать вину за это на неё нельзя. Он сам брал на себя слишком много не существующих на деле обязательств. Нельзя позволять себе подобные ошибки ни на войне, ни в личной жизни. И если случится, что на меня, как в своё время на Сертория, ополчатся или даже бросятся убивать те, кому я верил или кого я простил, меня, по всей видимости, обвинят в тех же ошибках, что и Катулла, — в непонимании простой истины: чем крепче вера, тем сильнее боль разочарования. Мне понятны такие чувства, как амбициозность, предубеждение, зависть. Я даже способен понять то бессердечное самодовольство Катона, которым, боюсь, он пропитал душу Марка Брута, во всём остальном такого милого и многообещающего человека. Я всегда вижу, до какой степени тот или другой человек заслуживает доверия. Но для меня главное — доверять и прощать. Пусть другие поступают так, как подсказывает им их натура, я всегда останусь самим собой. И мне действительно везёт с друзьями, которым я верю до конца. Не только Бальб, Оппий, Матий и тот небольшой круг друзей, что с самого начала был со мной и помогал мне осуществлять мои планы, но ещё сотни других людей всех рас и сословий. И мои центурионы. Я привязан к ним, пожалуй, сильнее и преданнее, чем Катулл к Клодии. Перед моими глазами до сих пор, например, стоит лицо Гая Крастина из десятого, когда он слушал меня в Весонтио перед битвой на Рейне. Он был тогда очень молод, и в его глазах горел восторг, когда я говорил о моём полном доверии к десятому легиону. При Фарсале, уже побеждая, он погиб как герой. Если в 6удущем кто-то прочтёт мою книгу, он поставит его ими рядом с моим.

Нет ничего удивительного в том, что я завоевал Галлию — с такими-то командирами и солдатами! Но, возвращаясь назад к тем войнам, я сейчас вижу лучше, чем тогда, что почти в каждом году мы оказывались на краю гибели. Я неизменно слегка опережал свою судьбу. Было ли это в Галлии или в Риме, обстоятельства всегда заставляли меня идти на риск. Всё время я сталкивался с чем-нибудь новым, и мне приходилось двигаться всё быстрее и быстрее, чтобы предупреждать грозящую мне опасность и навязывать свой выбор там, где это было необходимо. Преследовал ли я или преследовали меня? Формировал ли события я или события формировали меня? На эти вопросы нет удовлетворительного ответа, но любой ответ, чтобы быть правдивым, должен в первую очередь упирать на мою активность, а не на инертность. Я не могу отказать себе в этом.

В течение всей зимы и начала весны, пока я находился за Альпами, в Италии, я продолжал получать донесения от Лабиена, из которых следовало, что ради сохранения и расширения сферы нашего влияния нам в ходе будущей кампании предстояли тяжёлые сражения. Моё решение расквартировать свои войска в центре Галлии принесло свои плоды. Хотя по соседству с нашими зимними поселениями всё было спокойно и проримская партия эдуев, казалось, надёжно держала в своих руках бразды правления, можно не сомневаться, что многие кельтские племена весьма враждебно относятся к нашему присутствию. Некоторые из этих племён вошли в контакт с такими могущественными народами, как белги на севере страны, и, как сообщал мне Лабиен, была сформирована большая белгская коалиция с целью покончить с нами или по крайней мере заставить нас убраться за Альпы. Из донесений Лабиена выходило, что белги способны выставить на поле боя примерно триста тысяч солдат, куда входили и лучшие военные подразделения Галлии. Я подумал тогда, что он сильно преувеличивает, но оказалось, что нет, разве что совсем немного. На всякий случай я всё-таки набрал ещё два легиона в Северной Италии и отослал их Лабиену. Командовать этими легионами я поставил своего молодого племянника, сына моей старшей сестры, Квинта Педия, и был рад, видя, как хорошо он справляется со своими обязанностями. Я всегда искал среди членов моей семьи кого-нибудь, кто унаследовал бы не только мои деньги, но и мои замыслы, и мои способности. Какое-то время я возлагал на Педия все свои надежды и завещал ему значительную долю своего наследства. Он был предан мне и проявлял достаточную сноровку, но не хватало ему некоей экстраординарности. Теперь я больше верю в Октавия, моего внучатого племянника, которого и сделал своим первым наследником. Он слаб здоровьем (как и я в его возрасте) и, наверное, мог бы обладать большим обаянием, зато в нём достаточно самолюбия, хватки и ума. А в то время Октавий был ещё малышом, Педий же, беспрекословно преданный мне, выглядел красавцем. Мне доставляло удовольствие наблюдать, как хорошо он справляется с устройством вновь набранного войска.

Сам я приехал в нашу штаб-квартиру в Галлии вслед за ним. Мы тут же начали наступление, и я убедился, что белги действительно собрали огромные силы. Но с руководством армии и её снабжением дело у них обстояло из рук вон плохо. Я договорился с Дивитиаком, что он пригрозит диверсионным налётом на территорию белловаков, главных поставщиков продовольствия крупнейшим контингентам армии белгов. Слухи об этом спровоцировали белгов напасть на наши позиции, причём при самых невыгодных для них условиях, и, потерпев поражение, они попытались отвести свои войска, но скученность и недисциплинированность помешали им провести эту операцию успешно. Целый день наша кавалерия в сопровождении легионеров убивала их. После этого одно племя за другим, не вступая в сражение, стали сдаваться нам. Среди племён белгов, живших ближе всех к Кельтской Галлии, я встретил племя ремов, которое, видя, как я обращаюсь с эдуями, добровольно приняло сторону римлян и уже не изменяло нам.

Только изредка приходилось нам сталкиваться с первоклассной галльской пехотой, да и то беспокойство нам она причиняла не из-за своей выучки или военного мастерства, а благодаря своей исключительной отваге и стремительным действиям. Среди белгов у нервиев была репутация самых храбрых воинов, и они действительно достойны этой репутации. Наша первая стычка с ними произошла вскоре после того, как мы разгромили белгскую коалицию и большинство племён сложили оружие. Шагая на север, в страну нервиев, мы держались самоуверенно, но расхлябанности и беспорядка не наблюдалось в наших рядах. Наслышавшись о воинственности этого племени, я был готов к жестокой битве. Но такой жестокой, какой она в конце концов оказалась, я и представить себе не мог.

В течение нескольких дней армия нервиев отступала перед нами, скрываясь в густых лесах. Это племя отличалось почти полным отсутствием кавалерии; у нас на глазах лишь несколько их конников проводили рекогносцировку, избегая встреч с нашей кавалерией и легковооружёнными отрядами. С удивительным явлением столкнулись мы в большей части этой страны: полосы специально выращенных живых изгородей пересекали местность и бывали порой такими высокими, что их невозможно было преодолеть. Ясно, что нервии используют их с той же целью, что мы — рвы и траншеи: в качестве защиты против вражеской кавалерии и прикрытия для пехоты. Кое-где эта сложная система растительных укреплений сильно сдерживала наше продвижение вперёд. Они намного сокращали обзор, и я всё время был настороже, чтобы не вляпаться в засаду; я тщательно выбирал места для стоянок, так, чтобы они не могли напасть на нас, пока солдаты роют траншеи.