Невеста „1-го Апреля“ - Гюи Шантеплёр

Он встал, и за ним последовал тотчас же и Альберт.

— Ты уезжаешь? — воскликнула живо Колетта.

Он сделал утвердительный жест.

— В Париж?

— В Париж, завтра утром, да… Мое присутствие там необходимо, но мне хотелось повидать вас, Сюзанну и тебя. Теперь я возвращаюсь в башню Сен-Сильвер, где мне нужно поискать бумаги…

— Ты будешь обедать совсем один? — настаивала молодая женщина.

— Даран обедает со мной и завтра со мной возвращается в Париж.

— А Роберт вернется только через три дня?

— Вероятно, через три дня. Да… До свидания, моя дорогая сестра.

Он обнял ее и поцеловал.

— Думай о твоем бедном братце, — сказал он.

Затем, прижимая ее нервно к себе, он добавил:

— Ты мне тотчас же телеграфируешь: улица Божон — не правда ли? тотчас же…

Колетта заплакала.

— О! прошу тебя, Мишель, — умоляла она, — прошу тебя, обедайте в Кастельфлоре, пожалуйста, г-н Даран и ты… Я чувствую себя так грустно, одиноко… Вы уедете после, тотчас же, если хотите.

Мишель уступил, и г-жа Фовель конечно не могла почувствовать, какую жертву приносить он, оставаясь дольше в Кастельфлоре, где все предметы делали для него более мучительным и, так сказать, более осязательным отсутствие Сюзанны, — как и его разочарование и мучительные опасения.

Когда он узнал о банковой катастрофе, в которой погибла большая часть его состояния, его первая мысль была о мисс Северн, и он почти тотчас же уехал. Ужасная тоска грызла его. Ему хотелось, чтобы молодая девушка услышала от него о бедствии, затем у него была потребность видеть ее, довериться ей, и он смутно надеялся получить от нее немного утешения, немного мужества. Было бы так утешительно и так приятно встретить ее тогда, услышать ее голос, произносящий утешающее, нежное слово, одно из тех слов, которые имеются у женщин для того, кого они любят, в минуту несчастья, почувствовать на своем лбу нежное прикосновение ее губ или руки; чувствовать ее совсем своей, чувствовать себя принадлежащим ей, проникнуться хотя один момент уверенностью, что будешь силен для борьбы, потому что не будешь одинок…

Он слишком многого ждал, многого требовал, может быть — Мишель так предполагал. В то время, как поезд катился к Ривайеру, его бедная страждущая голова утомлялась, перебирая одни и те же факты, скорее гипотезы, уже два дня одолевавшие его.

Сюзанна была молода, она любила роскошь, широкую и легкую жизнь, даваемую богатством; ей не миновать резкого упадка духа, может быть, полного уныния. Придется ее успокаивать сначала, раньше чем искать в ней источник энергии. Тремор давал себе слово быть убедительным, быть в особенности нежным, дать в первый раз говорить своему сердцу. Он успокаивал себя надеждой, что может быть, вопреки некогда изложенным Сюзанною теориям, он сумеет убедить молодую девушку, заставит ее взглянуть без особенной боязни на перспективу более скромной жизни. Он вспоминал моменты нежности, он видел лоб, глаза, которые в полутьме передней Кастельфлора, в час разлуки, так чистосердечно протянулись к его губам, ему казалось, он слышит застенчивый голос, шепчущий:

— Не прощайтесь со мной враждебно…

Минуту спустя он оторвался от этой мечты. Он представлял себе, как его доводы остаются напрасными и его нежность бессильной перед горем Сюзанны, и тогда он принужден будет сказать: „Я уже не тот богатый человек, с которым вы обручились; так как вы меня не любите, вы свободны“. Он много думал и как бы с наслаждением терзал себе ум и сердце, но как ни были многочисленны, разнообразны, необычайны и часто смешны предположения, которые он делал, ничто не предвещало ему то действительное ожидавшее его разочарование. Нет, он не мог этого себе представить, что он может не застать Сюзанну в Кастельфлоре, что мучительная неизвестность, сомнения и страх могут быть продолжены, жестоко увеличены.

Она уехала внезапно, таинственно, уехала, не сказав ничего. Бывали такие моменты, когда Мишелю казалось, что у него лихорадочный бред, другие, когда ему казалось, что он созерцает лишь превратности судьбы другого, незнакомого ему человека. Тогда нужно было, чтобы он себе повторял:

— Это ты, именно ты, страдаешь. Плачь же, кричи, ведь это ты несчастен. Вчера тебя считали между привилегированными этого мира. Женщина, которую ты любишь, была твоей невестой, ты мог ей предложить разумную и утонченную и в то же время спокойную и легкую жизнь, соответствующую ее натуре так же, как и твоей.

Ты мечтал быть настолько же любимым, как ты любишь, ты считал себя уже совсем близко от этого сердца, так долго ускользавшего от тебя. И вот сегодня все рушится вокруг тебя. Из твоего прежнего богатства тебе остаются кое-какие крохи, — „чем жить“, как говорят, — а от твоего счастья, твоей надежды у тебя не остается больше ничего. Эта невеста, это прелестное обожаемое тобой дитя, она уехала, тебя покидает.

Растравляемое, таким образом, это страдание сводило его с ума. Затем, он упрекал себя в оскорбительных сомнениях. Сюзанна не знала ничего. Она уехала, потому что… потому что… он не знал, не понимал, и мысли мешались, путались в его голове. Он страдал от наплыва дум.

Когда он достиг с сопровождавшим его другом решетки маленького парка, только что пробило 9 часов на колокольне Ривайера. Даран, прочитав мольбу в глазах, печально-утомленных и как бы недоумевающих перед тем, что увидели, будучи так долго обращены вниз, к земле, переступил лишний раз через порог башни Сен-Сильвера, и оба вошли в рабочий кабинет, где белая владелица замка с одетым на голову жестким убором улыбалась узорам обоев, где прялка ожидала женскую руку, чтобы завертеться и запеть, а мебель, в которой черви протачивали свой темный путь, извивалась в мучительных гримасах.

От Кастельфлора до башни Сен-Сильвера Мишель едва произнес несколько слов; теперь он сел, изнуренный, очень бледный, совсем молчаливый. Сначала Альберт избегал тревожить мысли, собиравшаяся за этим челом, на котором он угадывал в тени тревожные складки, но он начинал пугаться этого упорного молчания.

— Мой бедный, дорогой друг, — сказал он внезапно, — ты себе выдумываешь еще более горестей, чем у тебя есть, ты грызешь, мучаешь себя раньше даже, чем узнал что-нибудь верное.

Но Мишель, казалось, не слышал:

— Наконец, послушай, — добавил Даран, взяв его за обе руки с дружеской фамильярностью, — будь откровенен со мной: что ты предполагаешь, чего ты в точности боишься? Скажи мне все.

— Мне кажется, что…

Тремор остановился, затем продолжал вполголоса:

— Я жалок, я сержусь на себя, но я не могу отогнать эту мерзкую мысль, что она, узнав о моем разорении, не имела мужества разделить со мной тяжелое или посредственное существование, решила вернуть себе свободу, но боясь моего горя, упреков Колетты в момент, когда ей придется нам сознаться во всем, она уехала с намерением нам написать во избежание мучительного объяснения. Моя бедная маленькая Сюзанна! Ты прекрасно видишь, что я недостоин ее, раз я могу этому верить настолько, что становлюсь таким несчастным, как теперь.