Восемнадцать лет. Записки арестанта сталинских тюрем и лагерей - Дмитрий Евгеньевич Сагайдак

портных, сапожников с твёрдым заданием — выдать на-гора всего по две тонны угля на брата. Только не приказным путём, а на вполне добровольных началах. Каждый, кто пойдёт в шахту и выдаст две тонны угля на эстакаду, будет иметь право на получение билета беспроигрышной лотереи. А выигрыши должны быть следующие — право на получение обмундирования первого срока без обмана (валенки, сапоги, телогрейки, бельё, гимнастёрки), пять, а может быть, и все десять пачек махорки — как главный выигрыш, шахматы, домино, шашки, музыкальные инструменты. Думаем, что лотерея даст хорошие результаты.

Предложение, очевидно, заинтересовало всех. И стали обсуждать не вопрос о допустимости лотереи, а о том, как её провести. Первым высказался Калинин:

— Углем обеспечим бесперебойно и для этого не нужно останавливать подготовительных работ. Мы спустим дополнительно ещё одну врубовую машину, добавим отбойных молотков. Аммонал у нас есть в достаточном количестве. А вот людей с лопатами дашь ты, товарищ Златин, и отмахиваться от предложения механика, пожалуй, не следует, он говорит дело, за которое нужно ухватиться обеими руками. Средства для лотереи найду, да и вы немного тряхнёте своими карманами. Организацию самой лотереи, если ты не возражаешь в принципе, нужно поручить по моему начальнику КВЧ.

— А почему бы и не попробовать эту затею? А ну-ка, прикинь, на сколько человек можно рассчитывать? — обращаясь к начальнику КВЧ, спрашивает Златин.

— Человек двести пятьдесят наберём без ущерба лагерным делам, товарищ Златин.

— Что ж, совсем неплохо, ведь это даст пятьсот тонн угля.

— Пусть дадут хотя бы четыреста, нам и этого хватит.

Над шахтой в конце месяца был вывешен красный флаг. План шахта выполнила на 102 %!

На четыре билета за восемь тонн угля, выданных на-гора, я выиграл домино, пачку конвертов, пару белья и домру, которая путешествовала со мной до конца срока заключения. Златин выхлопотал нескольким заключённым, в том числе и мне, единовременное вознаграждение деньгами в сумме от пятидесяти до двухсот рублей. Деньги были выданы на руки без зачисления на депонент.

Пять пачек махорки выиграл некурящий Сафошкин. Много дневальных, банщиков, плотников щеголяли в обмундировании первого срока.

Вещевые лотереи проводились и после этого случая, даже среди вольнонаёмного состава. И всё же досужие люди усмотрели в этом элементы штурмовщины, нарушение лагерного режима, и с их лёгкой руки мероприятие запретили. Не последнюю роль в этом сыграл оперуполномоченный Маврин.

Автором этого предложения был наш дневальный Сафошкин, не имевший никакого отношения к шахтам. Со своей ролью дневального он свыкся, часто говоря:

— Без работы нельзя, на ней весь белый свет держится. Да и работа работе рознь Иной раз «мантулишь», не разгибаясь, а получать-то и нечего, как у нас было в колхозе. А за «так» работать никакого интереса нету. Правда? Вот я — дневальный, всякий мною понукает: и комендант, и нарядчик; работа не тяжёлая, но грязная. А хлеб всё же дают каждый день, баланду тоже — не очень-то сытно, но помирать не от чего. И сегодня дали, и завтра дадут; к тому же одевают, хоть и тряпки, но пузом не светишь. Так что же не работать?! А за так — дураков нет, все перевелись.

Услышав от нас, что на шахте плохо, недодают угля, подсел ко мне, когда уже все спали, а я дописывал письмо домой.

— Хочешь, чтобы уголь был наверняка?! Нет, скажи сперва, что хочешь! Подыми на это народ. Народ — это сила! В нашем районе, на Кубани, часто выводили на поле из станиц всех от мала до велика. И без всякого крику, без приказу. А почему шли? Да потому, что всем, кто хорошо поработал, сразу после дела давали — кому ситчику на кофту, кому кастрюльку новую или сковородку, пару катушек ниток, литру керосину — и всё задаром, без никаких тебе денег. Оно и расходы для колхоза, прямо скажу, самые что ни на есть плёвые, а глядишь — поле-то и убрано ко времени. На трудодни когда ещё выдадут, да и сколько — неведомо, а тут отработал — и получай! Даже старухи, которые с печки месяцами не слезали, и те шли. Во, как!

Хороший был председатель, с головой человек. А вот не удержался. Встретил я его в Ставропольской тюрьме — осунулся, поседел, а своё отстаивает. Ты, Сафонов, говорит, не тужи, не всегда так будет. Придёт и наш с тобой день. Вот за него-то я и сюда попал. Следователь всё хотел от меня, чтобы я подписал, что председатель — троцкист, а я даже толком-то и не знаю, что это такое. Ну как я мог подписать? Ну и не подписал, как он ко мне ни подлазил — и лисой, и зверем. Тогда он, я о следователе говорю, написал, что я тоже «троцкист». А Особое Совещание восемь лет прописало, даже не судили — зачитал какой-то в штатском — и всё! Ну да не об этом я хотел тебе сказать. Я ведь о силе народной говорить начал, а вишь, куда махнул, стал о себе говорить. Сколько разной придури у нас на лагпункте?! Да пообещай им махорки — всяк станет уголь копать. А чего она стоит-то, махорка, — копейки! А, поди, достань её! Вот в том-то и дело, что не достать! Ты поговори там с начальством — не дураки же они, как мой следователь. Ты не боись — поговори! А если бы пообещали одеть в первый срок — отбою от людей не будет. Поговори! А?

— А «троцкистом» не сделают, как тебя? — пошутил я.

— А ты не смейся, я ведь дело толкую тебе!

Вот я и поговорил. Немного не так, как советовал Сафошкин, а всё же поговорил.

Улан-Удэ получил уголь, а рудоуправление зажгло над шахтой № 2 красную звезду.

Да, народ — большая сила! Прав ты, мой дорогой товарищ Сафошкин, большая!

ГУДОК

Завтра — первое мая. Несколько дней тому назад человек пятьдесят заключённых были сняты нарядчиком с работы, а в лагере, по указанию оперуполномоченного, начальником режима — водворены в отдельный барак с решётками на окнах и лабазным замком на дверях.

Операция изоляции больших групп заключённых на все дни октябрьских и первомайских праздников не вызывала у нас какой-либо реакции. К этому давно привыкли и только нарушение установленного «обряда» могло бы вызвать разговоры, обсуждения и различные толки. Оставался только непонятным сам принцип подбора «козлов отпущения». Изолированными оказывались самые различные люди — политические и бытовики, с малыми и большими сроками, с тяжёлыми преступлениями, такими как измена Родине,