Парацельс – врач и провидец. Размышления о Теофрасте фон Гогенгейме - Пирмин Майер

Последняя возможность для публикации и одновременно последнее разочарование ожидали Гогенгейма в Каринтии. Здесь он получил письменное разрешение ландтага Каринтии на издание своих трудов. В то время к публикации были подготовлены «Семь апологетических речей», «Лабиринт заблуждающихся врачей», «Книга о камнеобразующих болезнях» и «Хроника земли Каринтии», которая представляет собой настоящий энкомий второй родине врача. Однако реализовать разрешение каринтского ландтага удалось лишь через 418 лет. В 1955 году Курт Гольдаммер, Гисберт Моро и Карл-Хайнц Вайманн осуществили роскошное издание каринтских работ Парацельса.

В марте 1540 года состояние здоровья Теофраста фон Гогенгейма оставляло желать лучшего. Бесчисленные конфликты, утомительные путешествия, поразительная писательская продуктивность и продолжающиеся естественнонаучные изыскания и эксперименты, которые Гогенгейм нередко проводил на самом себе, начали сказываться на его состоянии. Всерьез задумываться о смерти он начал со времени тяжелой депрессии, которая постигла его в 1530 году после запрета на публикации. Но в то же время он был убежден, что врач в первую очередь должен помогать другим, а уже потом заботиться о себе. Остановившись в Клагенфурте, он уже не смог последовать за бароном Гансом Унгнадом фон Соннеггом в Штайермарк, чтобы там продолжить начатое лечение. «Я не смог последовать этому приглашению, – писал он, – по причине необыкновенной слабости и плохого самочувствия» [311] .

Последняя поездка в Зальцбург уже не несла в себе той драматичности, которой была проникнута жизнь врача и пророка. Здесь его ждала тихая, достойная смерть. После приезда в Зальцбург Гогенгейм, предвидя близкую кончину, в сентябре 1541 года пригласил к себе нотариуса и продиктовал ему свое завещание. Нотариус, которого звали Ганс Кальбсор, внимательно выслушал заказчика и в точности записал его посмертную волю. Прощаясь с жизнью, Гогенгейм действовал в соответствии с устоявшейся традицией, которая приобрела для него в то время особое значение. Он завещал отслужить по нему заупокойную мессу и выделил деньги для раздачи милостыни бедным. В канун праздника святого Руперта, патрона Зальцбурга, католический анархист и выдающийся медик западного мира окончил свою жизнь.

После погребения тела на кладбище святого Себастьяна останки Гогенгейма в течение столетий перезахоранивались около пяти раз. В 1945 году его кости по ошибке и недосмотру американских солдат оказались в мусорном контейнере и едва не были уничтожены. [312] В 1993 году, объявленном годом Парацельса, под крупным заголовком «Был ли Парацельс гермафродитом» были опубликованы результаты судебно-медицинской экспертизы. «Череп и крестец обладают четкими мужскими характеристиками, в то время как таз имеет выраженные женские признаки», – писал Георг Бауер, сотрудник Института судебно-медицинских исследований при Венском университете. Подчеркивая эту особенность скелета Гогенгейма, он в то же время был далек от того, чтобы видеть в нем гермафродита или вообще женские признаки. Другой неподтвержденной легендой, возникшей в XIX веке, стала версия о якобы имевшем место убийстве Гогенгейма.

В 1831 году у надгробного памятника Гогенгейму разыгралась оживленная сцена. В это время Европу накрыла эпидемия индийской холеры. Болезнь захватила западные границы России, Молдавию, Валахию, Галицию, Силезию, Моравию и Пруссию. Жертвами холеры стали сотни тысяч человек, среди которых был и Георг Вильгельм Гегель. В недели всеобщей паники выросло паломническое движение. Как и в прежние времена, жители альпийских районов потянулись в Зальцбург. Но на этот раз они не возносили молитвы Руперту, святому покровителю города. Большинство уповало на помощь христианского врача и старца Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста Парацельса [313] . Стекаясь к его могиле на кладбище святого Себастьяна, люди просили Парацельса заступиться за них перед Богом и умолить его о прекращении эпидемии. В результате холера пощадила Зальцбург, Штайермарк, Каринтию и Тироль, чтобы выместить свою злобу на других областях Европы.

Часть III Из камеры пыток и сокровищницы знания

Глава I Коварное многообразие мучений

Истинно то, что земля таит в себе множество неизвестных мне вещей… что Бог иногда возвещает нам то, о чем мы даже не помышляли, и открывает то, о чем мы никогда не задумывались. Когда я умру, на мое место придет другой и откроет все, что мне сейчас недоступно.

(III, 46)

Врач, не сомневающийся в искусстве врачевания, должен обладать даром надежды. В понимании Гогенгейма призвание врача не входит в число бюргерских профессий. Подобно художнику или миссионеру, врач посвящает своему искусству всю жизнь и не отделяет себя от работы. Неоднократно реформатор медицины, осмеянный современным ему обществом, проигрывая в борьбе за жизнь своего пациента, лелеял в глубине души «неопределенные намерения» «оставить это искусство» (X, 19). Он начинал сомневаться в своих способностях и говорил, что не в силах исцелить зубную боль, не говоря уже о тяжелых болезнях! Это представляется нам невероятным. Неужели Гогенгейм действительно хотел отступить с поля битвы, не победив все известные ему болезни? Один только мимолетный взгляд на базельские лекции, в которых рассматриваются 62 вида язв и опухолей, свидетельствует о том, что дилетантизм был чужд Гогенгейму. В то же время, он явно ощущал свое бессилие перед природой, которая по собственной прихоти тешит, ранит, терзает и убивает своих детей.

Изучая тяжелые заболевания, Гогенгейм не забывал о бородавках и мозолях (IV, 359). Он рекомендовал смазывать их утром и вечером специальной мазью и ни в коем случае не разрешал срезать или прижигать эти болезненные наросты. Одной из составных частей мази в ряде случаев могла выступать известь. Целебное действие мази можно было усилить с помощью специального медицинского пластыря. Коварство бородавок заключалось в том, что нередко их появление становилось первым признаком развития элефантиазиса, который мог принимать характер французской болезни, или сифилиса. Не легче обстояло дело с педикулезом и шелушением кожи, от которых страдали главным образом горные рабочие (IV, 317). Используя такие народные понятия, как «лишай», «парша», «чесоточный» и «шелудивый», Гогенгейм, отодвигая в сторону дипломатический язык медицинской латыни или греческого языка, указывал на конкретное состояние больного, которое вынужденно создавало вокруг последнего социальный вакуум. Заразившись паршой (favus), больной испытывал нестерпимый зуд. Он часто расчесывал кожу до крови, которая вытекала из образовавшихся ран вместе с неаппетитной желтоватой жидкостью. В особо тяжелых случаях в местах расчесывания образовывались язвы, которые многие путали с проказой (IV, 204). На коже появлялись лишайные высыпания, которые в ряде случаев исчезали, но иногда оставались на всю жизнь. Они могли быть краснокирпичного, белого или коричневого цветов (IV, 186). По-латыни эта болезнь носила название serpigo.