Циклы 'Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

ли ты нос задирал: я, мол, эту красотку так оттрахал, как она и во сне не видала? А сейчас – прикажу стать раком – станешь, прикажу умереть – будешь умирать… Неужели из-за такого глупенького желания подвел под гибель парня, которого только и хватает – сидеть в удобном кресле и шевелить мозгами, а не лазить по горам с полной выкладкой, ссыпаться с обрыва, стрелять в живых людей? По сравнению с такой моей гордыней его тогдашнее поведение – всего лишь мелочь. Ну, обидно мне было; но ведь он меня улкасам в плен не сдавал, а я его – вот именно что сдал своими руками".

"Нет, – думал он дальше, пока в кабине молчали, один хрустел чем-то, другой причавкивал. – Нет, не в этом, конечно, дело. А в том, что – если говорить откровенно, как уж самому себе – никуда не делось то, что я к нему испытывал, еще когда был девушкой. Любовь, вот что. Ты знал, что дело, куда вызвался идти, будет опасным, хотя и надеялся, что не смертельным. А ты ведь – как бы ни притворялся – все-таки не профессиональный солдат, не привык тогда еще справляться со страхом, который никак не изгнать было из души. Ты чувствовал одиночество – это теперь уже можешь считать своих парней братьями, тогда ты их едва знал, как и они тебя. А нужен был рядом человек по-настоящему близкий, которому можно – пусть хотя бы мысленно – положить голову на грудь и поплакаться хоть немного. Вот почему ты попросил, чтобы Сури послали с группой, – из-за своей слабости. А теперь, может, его схватили уже… Нет, по времени еще не успели – но вот-вот схватят. И что тогда с ним станется? Ты ведь ничем и никак не сумеешь сейчас ему помочь".

"Чего ты страшишься? – спросил Онго сам себя. – Чего больше боишься?

Того, что его убьют, если он, схваченный, поведет себя, как подобает солдату, или же того, что он не выдержит и раскроется перед врагом? После этого, конечно, уважать его больше невозможно будет, а любить? Что будет с любовью?.."

Ответить он не успел бы, даже если бы и знал ответ. Занятый сначала подслушиванием разговора в кабине агралета, а потом вдруг налетевшими своими мыслями (хотя они и заняли в реальном времени не более минуты, когда думаешь – необязательно произносить слова, достаточно представить на мгновение), Онго, наверное, просто не услышал приблизившихся к машине и замерших подле нее шагов; впрочем, может быть, человек, подошедший и остановившийся в одном двушаге от лежащего и потому беспомощного Онго, умел передвигаться не менее бесшумно, чем разведчики.

Повернув голову, затаив дыхание, Онго увидел только ноги от башмаков до колен. Башмаки были нормальными, армейского образца, но не пехотного: подошва ниже, да и материал на взгляд мягче; впрочем, Онго не столько увидел (мешала трава), сколько узнал: это была обувь летного состава; такие ему и самому приходилось надевать, когда он проходил агралетную практику. А если и были какие-то сомнения, то хватило бы одного взгляда на икры, обтянутые не защитным горным черно-коричнево-зеленым, а оранжевым полетным комбинезоном; во всяком случае, от колена и ниже брючины были именно такими, и если бы верх при этом оказался иным, это был бы уже цирк, и ничего больше. То есть не могло быть сомнений: к машине подошел и остановился один из членов ее экипажа – именно тот, кого так и не удалось увидеть внутри. Тот, кому не спалось, и он гулял по окрестности. Как там его назвали? Шака, вот как. Увидел ли он, что под машиной лежит человек, или вовсе не глядел туда? И не услышал ли чего подозрительного там, внизу?

Нет, наверное, иначе он не стоял бы так спокойно, глубоко и размеренно вдыхая и выдыхая вкуснейший воздух этих мест, какого не бывает на равнинах Свиры. Он подбежал бы и подал сигнал тревоги…

Ноги шевельнулись. Раздвинулись слегка. Онго понял: его заметили. И сейчас подошедший опустится на корточки – возможно, уже держа в руке направленный на него, Онго, пистолет, а может, и более серьезное оружие: вряд ли летчик решился гулять в чужих местах, не запасшись серьезными аргументами против возможных неприятностей. Сейчас он резко окрикнет…

Однако голос прозвучал неожиданно спокойно, негромко, по-домашнему:

– Никак не уймешься? Да в порядке решеткч, я тебе давно сказал: заменил все ячейки еще накануне. Давай вылезай, если тоже не спится, сядем, сыграем партию-другую, я отыграться хочу.

Онго понял: в той темноте, которая под днищем машины была еще гуще, чем вокруг, подошедший не мог различить цвета его комбинезона; а кроме того, пилот , (нет, скорее это был бортинженер) знал, был уверен, что комбинезон мог быть только своим, оранжевым, летным; а такое знание, как известно, часто заменяет реальное восприятие вещей. И пробормотал сдавленным голосом, как бы показывая, что лежать здесь никакого удовольствия не доставляет, совсем наоборот:

– Да лад…

И стал вылезать – только не туда, где находился инженер, а в противоположную сторону, рассчитывая, что между ними, когда он вылезет, окажется машина. Выползая, Онго одновременно вытянул из захватов прикрепленный к левому предплечью кинжал: ясно было, что разговор между ними продолжится вовсе не в таком благодушии, в каком происходил только что.

Онго увидел, что ноги около машины разогнулись: инженер встал и направился в обход агралета, чтобы встретить вылезавшего. Он успел еще проговорить с усмешкой:

– Боишься продуть? Никуда не денешься…

И пошел в обход кормы. Онго вылез. Люк салона находился именно с этой стороны; он был отворен. Онго, готовый атаковать, двинулся тоже к корме – навстречу инженеру: он рассчитал, что минует люк прежде, чем они встретятся лицом к лицу. "Люк – мелькнуло в голове, – может еще пригодиться в ближайшие же секунды. Если только там, ниже по склону, все пройдет благополучно…"

Но стоило ему (в который уже раз) подумать так, и снизу, именно оттуда, где намечена была встреча с ул-касами, донесся ясный и недвусмысленный звук – звук одиночного выстрела. И даже, кажется, его сопровождал звон выброшенной гильзы, ударившейся, надо думать, о находившийся рядом ствол дерева, гладкой и твердой арубы. Человек, бывавший в переделках, не спутал бы этот звук ни с каким другим, природным.

Бесшумно не удалось, значит. Но это была не вся беда. Выстрел произвели из автомата, поставленного на одиночный огонь. У разведчиков не было автоматов; выстрел из звездников, какие имелись у каждого человека группы, звучал совсем иначе, да и звонких гильз этому