Там, где живет любовь - Светлана Алексеева

– Ты зря это сделал, – выдавил Волошин, глядя на Токаря злым, испепеляющим взглядом. – Я такого не говорил! И не дело это – сразу по морде бить. Не по понятиям! Сам же говорил, что в тюрьме они выше любого закона.

– Не учи меня! А то я тебя парашу мыть заставлю! – закричал Токарь и, подойдя вплотную, чуть слышно шепнул на ухо: – Остынь, придурок! Тебя отравить хотели.

Повернувшись к нему спиной, он не спеша пошел к нарам.

По телу Волошина пробежала дрожь, ноги сделались ватными и неуклюжими. Прищурив глаза, Сергей еще раз посмотрел на каждого из сокамерников. Стараясь уловить взгляд, самозабвенно искал врага. Но, увлеченно стуча ложками, на него никто не обращал внимания. Сжав зубы, Сергей поднял миску и медленно поплелся к умывальнику. Зеки продолжали есть. Наверное, подобные «уроки» здесь были обычным, житейским делом.

Открыв кран, Волошин наклонился ниже, облил голову водой и, подставив рот, с жадностью залил в себя около литра едкой, вонючей жидкости. Вдоволь напившись, сполоснул миску и аккуратно поставил ее в нишу.

– Что, Чемпион, не дали пожрать? Заподлянку тебе сделали. Я бы не простил! – затараторил Художник, непонятно откуда выросший перед ним. Глаза его преданно блестели. Лукавая, слегка перекошенная улыбка не сходила с губ. – Но ничего, я своих в обиде не оставляю! Я вечерю тебе сам принесу.

– Ты чего обо мне так печешься? – гаркнул Волошин и схватил Художника за руку.

В этот момент, открыв скрипучую дверь, конвойный впустил Гвоздя. Обведя камеру ледяным, пронизывающим взглядом, тот сосредоточенно уставился на Волошина.

– Слушай сюда, Чемпион: Художника не тронь. Нечего об «коня» руки марать. Вижу, дури в тебе много, а силы и того больше. Негоже ее зря разбазаривать! Идем со мной, дело к тебе есть, – спокойным, уверенным голосом сказал Гвоздь и, не дожидаясь ответа, направился к своим нарам.

Сергей брезгливо оттолкнул Художника и медленно пошел за Гвоздем.

Поджав под себя ноги, Гвоздь принял свою излюбленную позу.

– Садись, – приказал он, указывая на место рядом.

Волошин послушно сел.

– У тебя хорошие кореша, – начал Гвоздь и самодовольно ухмыльнулся. – Деньги уже на месте. Благодаря им ты и остался жив.

– А вы откуда знаете? Вас же не было! – Сергей подозрительно посмотрел на Гвоздя.

– Раз жив, значит, уберегли! – ухмыльнулся тот и, поманив пальцем, тихо добавил: – У меня в администрации свои люди. Они и «стукнули», что отравить тебя хотят, убрать любой ценой. Но мне вовремя маляву прислали. Я и поручил Токарю проследить за тобой. Проследил?!

– Проследил! – ухмыльнулся Волошин, потирая рукой челюсть.

– Нельзя тебе здесь ничего жрать, кроме хлеба, – сделал заключение Гвоздь. – У них яд хороший: через час его невозможно обнаружить даже в крови. А через два ты сдохнешь от сердечного приступа.

По спине Волошина пробежала дрожь.

– Помогите, я в долгу не останусь!

– Значит, так, – наконец проговорил Гвоздь. – Я тебя поближе к себе переселю. Так тебя труднее достать будет. Но ночью я за твою безопасность не ручаюсь. Ночью всякое может быть, поэтому поспи лучше сейчас. Давай, складывай свою скатку и ложись на место Токаря. До отбоя еще далеко. Если не будет кипиша, вполне можешь отоспаться. Мы за тобой приглянем!

Без пререканий, хитро подмигнув, Токарь собрал свои вещи, уступив место Волошину.

– Спасибо тебе! – прошептал Сергей.

– Не за что, – пожав плечами, ответил Токарь. – Запомни, это и есть «по понятиям»!

Разложив матрац, Волошин облегченно вздохнул, умостившись на нарах над Тимофеевичем. Сжимая в руке заточку, данную Гвоздем, он сосредоточенно обдумывал план обороны.

В камере было довольно шумно. Кто-то обсуждал тюремную администрацию, кто-то спорил о сроке, грозящем после суда, кто-то устраивал политические дебаты. Трое зеков, спрятавшись в углу, в полиэтиленовом пакете мешали бражку.

– Сахарку бы добавить! – сделал вывод один из них.

– По-моему, хлеба маловато! – добавил другой.

Прищурив глаза, Сергей наблюдал за происходящим. Постепенно шум слился в монотонную какофонию, окутав сознание тяжелой пеленой сна. Закрыв глаза, он провалился в небытие. Сил сопротивляться больше не было.

Волошина разбудил непонятный шорох и стон, идущий из угла камеры. Открыв глаза, Сергей внимательно прислушался и посмотрел по сторонам. Тихо. Казалось, вокруг него все спали. От длительного лежания на одном боку тело неприятно покалывало и болело. Передернув плечом, он поднял голову и посмотрел в окно. На улице была кромешная темень.

Удивляясь тому, что его никто не разбудил, он свесил голову и посмотрел вниз. Лежа на спине, Гвоздь издавал жуткие звуки бурлящего вулкана. Быстро спрыгнув на пол, Сергей встал.

– Вы куда? – участливо поинтересовался Тимофеевич.

– А куда тут дальше толчка уйдешь? – ухмыльнулся Сергей, сжимая в руках брюки, болтающиеся на бедрах.

Пробираясь сквозь длинные коридоры тюремных нар, он внимательно смотрел по сторонам. Спрятав в кармане руку, крепко сжимал заточку, данную Гвоздем. В любую минуту Волошин был готов к нападению. Древний инстинкт охотника помогал ему медленно переставлять ноги, прислушиваясь к каждому шороху и звуку.

Наклонив голову под кран, Сергей жадно глотал воду, стараясь заглушить неприятное урчание, разрывающее желудок. Задыхаясь и захлебываясь, не обращая внимания на вкус, он старательно наполнял себя этим единственным доступным ему средством для выживания. И только когда в животе начало болеть, обреченно оторвался от воды. Умыв лицо, тряхнул головой и взглянул в зеркало.

Из мутного треугольника, висящего на стене, на него смотрел совершенно незнакомый человек. Спутанная, нечесаная шевелюра, густая черная щетина, запавшие глаза, разбитые губы. Довершением этого жуткого портрета был оторванный воротник рубашки, под которым, стыдливо спрятавшись от алчных глаз, все еще сохранилась небольшая бирка итальянской фирмы Roccino. Казалось, на него смотрел бомж, стоящий на краю паперти. Тяжело вздохнув, Волошин сел возле стола, откуда хорошо была видна камера.

Угрюмо уставившись в одну точку, он думал над тем, как быть дальше. Да, он готов был к любым действиям, любым движениям и атакам. Но где? В тесной камере? Сжав кулаки, он тихо застонал. Застонал от бессилия. Что он мог?! Да ничего! Он даже не мог есть. А на хлебе с водой долго не протянешь.

«А может, Гвоздь с ними заодно? – неожиданно мелькнуло в голове. – Может, он специально меня пригрел, чтобы усыпить бдительность? Если не отравит, так уморит голодом?»