Письма 1886-1917 - Константин Станиславский

О студенческой истории не будем говорить4. Примиритесь с тем, что я этого не понимаю. Есть же вещи, которые и близкие люди не понимают друг в друге. Об этом поговорим как-нибудь особо.

Я обожаю, когда Вы приходите за кулисы играть и относитесь к делу серьезно, почтительно, но я не люблю Вас на 20-м представлении пьесы, когда Вы, изменяя себе, начинаете говорить актерские слова и прибаутки и говорить с Мунт актерские разговоры. В эти минуты Вы уверяете, что великий князь на Тверской обернулся, делал Вам ручкой. Ведь и кричал: "Здравствуйте, Мария Федоровна!" Это тот самый великий князь, которого Вы в другом настроении так справедливо критикуете.

В такие минуты Вы хитрите со мной. Вы уверяете, что у Вас есть дело ко мне, и очень неискусно, не скрывая белых ниток,- я узнаю, что Вы просто ревнуете какую-нибудь актрису ко мне, режиссеру. В эти минуты Вы боитесь Владимира Ивановича, ищете заступничества. Да разве при Вашем положении, Вами же созданном, Вам нужно это заступничество? Или Вы имеете основание утверждать, что я отношусь к Вам несправедливо как к артистке и выдающемуся деятелю нашего дела?

Если бы Вы просто подошли ко мне и сказали, что успех такой-то артистки волнует Вас. Разве я не понял бы, что это естественно, что это должно быть, что без этой ревности – Вы не артистка? Что эта ревность равносильна мучительным сомнениям в своих собственных силах, что без этих сомнений артист не идет вперед. Тогда я мог бы успокоить Вас, но – Вы неискренни, и я избегаю и не верю Вам, принимая Ваше чувство за мелкое самолюбие актерки…

126*. К. К. Алексеевой

Март (до 25-го) 1902

Петербург

Милая, дорогая моя, бесценная девочка, Кирюлечка!

Пишу тебе первой, а следующее письмо Игоречку. Если бы вы знали, как я соскучился без вас, как мне надоел Петербург и как хочется поскорее вас расцеловать. Но столько дела было до сих пор, что не мог не только написать, но даже побежать на телефон, чтобы поговорить с вами. Хотя говорить по телефону не большая радость. В три минуты не скажешь многого, даже голосов ваших не узнаешь. Например, когда ты говоришь по телефону, твой голосок напоминает маму в "Трех сестрах". Ты так же растягиваешь слова. Голос же Игоречка напоминает Петрушку.

Слава богу, что вы здоровы и умники. Как вы оба стали мило писать и какие ваши письма интересные. Я их перечитываю почти каждый день, перед тем как ложиться спать. Я их перечитываю, потом мысленно крещу вас и засыпаю. Спасибо вам большое, большое за письма. Но только, чур,- условие. Вы должны писать нам письма только тогда, когда вам самим захочется, если же не хочется, то и не пишите.

Теперь буду рассказывать про себя. Хотя теперь четвертая неделя1, но приходится и утром и вечером репетировать. Приходится также часто обедать у разных знакомых. Здесь нас очень любят и балуют. Больше, чем в Москве. Недавно, например, я повез маму к доктору Бертенсону. Он долго осматривал маму, очень старался ей помочь. Сказал, что ничего опасного нет, сказал, что ей даже хорошо играть, но тогда, когда хочется самой, словом, повторил то же, что и Шуберт с Майковым. Ну, словом, говорил долго и ни за что не захотел взять денег за визит, говоря, что он лечит артистов даром и любит артистов так же, как и своих детей. Вместо денег он попросил, чтобы мы остались у него обедать. Нас повели в столовую. Там было много народу. Нас накормили. Марусе поднесли цветы и подарок. Правда, какой необыкновенный доктор?

В пятницу нам дает обед с блинами самый старый из русских писателей, Петр Исаевич Вейнберг (это тот, который перевел "Акосту"). В субботу все петербургские литераторы, как и в прошлом году, нам дают большой публичный обед. Бабушка Лиза интересуется, понравился ли спектакль государю. Скажи, что понравился, и он просил через графиню Орлову-Давыдову передать нам, что хотел бы видеть еще одну пьесу. Когда царь просит, это все равно, что он приказывает. Вот почему нам опять предоставили царский театр и мы будем играть другой спектакль, вероятно, "Мечты". "Доктора Штокмана" и "Мещан" играть перед царем опасно. "Дядю Ваню" нельзя, так как мама боится. "Дикую утку" – скучно. Делать нечего, приходится играть "Мечты". Это очень лестно, но и скучно, так как хлопотливо.

Скажи бабушке, что третьего дня была нам назначена генеральная репетиция "Мещан", по распоряжению министра Сипягина2. Приехали все власти, чтобы смотреть пьесу и решить, можно ли ее давать или нет. Конечно, мы вычеркнули все опасные слова.

На репетиции были министр финансов Витте с женой и семьей, товарищ министра Святополк-Мирский с семьей, бывший министр Воронцов-Дашков, великий князь Владимир Александрович, весь цензурный комитет и много разных княгинь и графинь. Пьеса очень понравилась, и они не нашли в ней ничего вредного, однако разрешат ли нам ее играть – неизвестно, так как боятся, что имя Горького вызовет демонстрацию.

Баранов произвел фурор, и все княгини и министры влюбились в него. Он, нисколько не конфузясь, разговаривал с ними, как будто со своими хорошими знакомыми, и у всех дам целовал ручки. Это была великолепная картина. Мы очень хохотали3.

Сегодня у нас первый солнечный день и запахло весной. У вас, говорят, погода лучше. Бог даст, скоро наступит лето, и мы поедем, вероятно, в Швейцарию. Кажется, доктор хочет маму отправить туда. Конечно, и вас возьмем, а то мы все живем врозь.

Поцелуй покрепче бабушку Лизу и поблагодари ее за телеграммы и письма. Скажи ей, что как ни интересны ее письма, но таких длинных ей писать нельзя, вредно. Поблагодари и m-elle Эрнестин за ее литературные письма, а бабушке Оле скажи, что мы не ждем от нее писем, так как понимаем, как она занята. Очень жалею, что я не в Москве и не могу помочь ей. Отчего она не берет себе в помощь Егора? Ему ведь нечего делать.

Целую крепко тебя, Игоречка, бабушку Лизу и Олю, дядю Володю и всех, всех, m-elle Эрнестин, Лидии Егоровне, няне, Дуняше, Поле, Егору поклонись.

Крепко любящий тебя

папа

127*. И. К. Алексееву

Понед. 25 мар. 1902. СПб.

25 марта 1902

Дорогой мой сыночек, милый и умный мой мальчик!

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});