Чужой среди своих 2 - Василий Сергеевич Панфилов

уже Павел, бледный и вялый, говорящий о самоотводе с поста комсомольского вожака.

Удовлетворили… оговорившись, чуть погодя и скороговоркой, что это, разумеется, дело школьной комсомольской ячейки! Но никто и не сомневается — удовлетворят.

Павел сел, понурый и такой нехороший, что ещё чуть, и в петлю! Ну да… он нацелился на комсомольскую и партийную карьеру, а тут — такое!

Какая, к чёрту, карьера… Теперь всё только через срочную службу в армии, через работу на заводе и учёбу на вечернем, и, почти наверняка — никаких партийных органов! В лучшем случае, лет через десять деятельного раскаяния и толики удачи, и уж точно — никакого старта со школьной скамьи!

Дальше — докладчик обтекаемо, но многословно рассказал о «Еврейском блицкриге», который (внезапно!) так сильно отдаёт фашистко-сионистским душком, что смердит на всю Москву! Да что там на Москву, на весь СССР!

— Кхм… — кашлянул чугунный председатель. Докладчик, только что неистовавший, разом осёкся, судорожно повернувшись всем телом к Ответственному Товарищу, и — тишина…

— Илья Яковлевич, это вы, пожалуй, увлеклись, — мягко попенял памятник, — Союз Советских Социалистических республик обладает могучим иммунитетом, и я не думаю, что делишки такого рода могут пошатнуть социалистический строй.

Илья Яковлевич, рассыпавшись в самопокаянии и рассыпав листы доклада, не сразу собрался, и пару минут посвятил уточнениям и дополнениям своих слов, а потом, уже без прежнего пыла, клеймил и бичевал ситуацию в целом, педагогический коллектив, родителей и почему-то — израильскую военщину. Я в его словах не нашёл хоть сколько-нибудь логики, но общественность, улавливая, по-видимому, привычные слова, кивает в такт и аплодирует, вполне довольная.

— … прямо скажем, товарищи, нездоровая ситуация, — аккуратно высказывается товарищ из ГОРОНО, — и мы, разумеется, не снимаем с себя ответственность! Недоглядели! Прямо скажем — общественная работа у нас поставлена недостаточно хорошо!

Затем он аккуратно размазал это «Мы» на школьную комсомольскую организацию, делая многочисленные реверансы в сторону райкомовцев; на педагогический коллектив школы; и на милицию, которая недостаточно хорошо ведёт профилактическую деятельность.

Немолодой майор, представляющий милицию, посмурнел и явственно скрипнул зубами, одарив представителя ГОРОНО ненавидящим взглядом, но смолчал.

— … многочисленные факты, кричащие о том, что часть советских граждан, очевидно, не желает быть таковыми, — зачитывает по бумажке тётка канцелярского вида, и по запинкам, да и по некоторым другим деталям, видно, что доклад этот она видит в первый раз.

Осёкшись на полуслове, она перевернула страницу и продолжила рассказывать, что посещения синагоги в Песах, это, оказывается, совершенно вопиюще!

— … так, Лебензоны организовали на дому курсы обучения ивриту, — шпарит тётка, не поднимая головы, — а Хаимович хотел поставить в школе миниатюры на идише, что, товарищи, совершенно недопустимо!

Не сразу понимаю, что это не наши, не школьные Лебензоны и Хаимововичи, и что в докладе всё собрано в кучу, со всей Москвы, а быть может, и не только.

— В колхоз! — пронзительно выкрикнула с места желчного вида тётка в новеньком по виду, но отчаянно старомодном плюшевом жакете, с орденом Трудового Красного Знамени на груди, — Пусть поломаются, как мы! А то им страна — все возможности, а они — носы воротят?! Пусть поломаются в колхозах за трудодни!

Её слова нашли полное одобрение среди собравшихся, и общественность, оживившись, сделала ряд интересных предложений — начиная от высылки всех евреев в Биробиджан[71], заканчивая запретом на обучение в университетах — не вообще, а без наличия рабочего стажа в несколько лет.

— А пусть за три копейки поработают! — восклицал дедок, вертясь во все стороны и яростно щеря то, что осталось от зубов, — В говне! А то ишь! Сплошь с образованием все, чистенькие!

Любителя говна остановили, но не сразу и довольно мягко, что как бы… сигнализирует.

— … я войну в составе фронтовой бригады прошёл, товарищи! — потел на сцене отец Льва, обвинённого, наряду со мной, в попытке создать молодёжную сионистскую организацию в школе, — Под обстрелами выступали! Ранение, две контузии…

— Я… — стоя на сцене, отец улыбнулся уголком рта, — чтобы на войну попасть, возраст себе прибавил, а после войны — в лагерь.

— Потом, — он усмехнулся уже открыто, — оказалось, что сидел — ни за что. Реабилитировали за отсутствием состава преступления. А теперь вот… сын.

— Всё проходит, — повторил отец, когда мы возвращались домой, — и это пройдёт!

— Плохо только, что в самом конце учебного года, — озабоченно сказала мама, — теперь школу новую искать.

— Вечерние школы есть, — отозвался отец, — возьмут, не могут не взять.

— Возьмут, — эхом отзываюсь я, вялый и уставший, как будто несколько дней не спал. Судилище это…

Собственно, ничего по-настоящему страшного не произошло. Антураж, это да… не совсем даже понятно — зачем? Вернее, понятно, что идут какие-то аппаратные игры.

Сионизм, открытое комсомольское собрание в стиле конца тридцатых… это, наверное, кому-нибудь нужно, а мы — просто щепки.

Но в целом — ничего особенного, а просто — исключили из школы. Не я первый, не я последний.

Даже сионизм в личное дело не стали заносить, очевидно, посчитав это излишним. Хулиганство, противоправные действия… но не сионизм!

Потому что в самом деле — не тридцать седьмой, и даже — не сорок восьмой[72] годы, а сионизм, да в советской московской школе, это чересчур одиозно. Подарок для «Радио Свободы»… а этого ответственные товарищи никак не могут допустить!

А так… да ничего, в общем-то страшного…

… просто в ВУЗ мне теперь не поступить. Никак. Ни под каким предлогом.

Ну а отцу, вернее всего, придётся уходить с работы… и может быть «по статье».

А в остальном… ничего, в общем-то, по-настоящему страшного, обыденная советская действительность, изнанка Социализма. Но ничего страшного…

Не в лагеря же всей семьёй… сейчас всё-таки не тридцать седьмой! Оттепель!

Примечания

1

Я работал в ТРЁХ строительных организациях, в том числе и с представителями старшего поколения (в конце 90-х), так что зарисовки из серии «Их нравы» делаю с натуры, и это не трэш, не пиковые моменты, а будни.

Трэш — это когда затаскивают в вагончик безногую женщину и заливают её водкой до полного изумления, чтобы потом тр@хать всем коллективом, и так — до конца командировки. Это, к слову, делали именно представители старшего поколения, которым сейчас по 70–80 лет.

И да — на тракторе, грузовике или автокране в село за самогоном, в разгар рабочего дня — это нормально. Будни.

2

Терри Пратчетт.

3

Ловушка бедности (ловушка нищеты) — самоподдерживающиеся социально-экономические механизмы, которые затрудняют выход из нищеты и оставляют людей на прежнем уровне из поколения в поколение.