Кологривский волок - Юрий Бородкин

— Ну, поплясали, на то и праздник. Чего тут особенного?

— Я ведь знаю Катьку-то, она любого мужика собьет с толку.

— Заладила свое! — уже вспылил он, злясь не только на тещин допрос, но и на себя.

— Кончили. Только пойми, не худого я тебе желаю, — давая понять, что этот разговор ей тоже противен, сказала Наталья Леонидовна.

Поговорили. Все равно что дегтем перепачкались. Сергей не поднимал в сторону тещи головы, замашисто, со всего плеча, рубил траву, как будто в ней и заключалось все зло. «Скажет или нет Татьяне? — гадал он. — Хоть бы ее-то зря не расстраивала. Уйти бы сейчас куда-нибудь подальше, побыть одному». И он тоскливо оглядывал заречье, как будто попал в неволю.

По береговой тропинке время от времени проходили другие косцы, не догадываясь об их неурядице, пошучивали, завидовали, дескать, вон как дружно машут теща С зятем. Едва дождался Сергей, когда Наталья Леонидовна отправится домой, чтобы отпустить на работу Татьяну.

Солнце набирало высоту, под его напором уже тронулся, забродил духмяно-земляничный воздух, и на эту луговую приманку потянулись пчелы. Гладью излучистого плеса открылась, освободившись от тумана, река. Сергей дважды бегал к ней пить: гнало воду потом. Косил с непонятным упрямством, словно намеревался уработаться до забывчивости. Только когда уткнулся косой в полевую борозду, остановился, пораженный: цвел лен, вобравший в себя тончайшие оттенки голубого, всю нежность земли. При виде такого чуда замирала душа и хотелось долго и бережно носить в себе это чувство удивления.

17

В то же утро с Иваном Ивановичем Охапкиным произошел курьезнейший случай, имевший нежелательные последствия, ибо его председательский авторитет был изрядно подорван в буквальном смысле слова. И кем? Карпухиным гусаком-диверсантом! Быть того не может, поспешно усомнится недоверчивый читатель, чтобы такого монументального мужика, да еще наделенного чином, могла унизить проклятая птица!

И все-таки факт остается фактом. Опохмелившись у Василия Капитоновича Коршунова, Охапкин в полном благодушии шагал по деревне, как вдруг почувствовал, будто крапивой жигануло ногу. Он обернулся и, оскорбленный коварством гусака, подкравшегося к нему с вытянутой шеей, пренебрежительно цыкнул на него — гусак нехотя отступил, но тотчас последовало новое нападение, сопровождаемое воинственным шипением, послышался треск разорванного галифе. Наблюдавшие издалека за председателевым позором бабы покатывались от неудержимого хохота; знал он, что и окна изб глазасты — считай, вся деревня смотрела этот спектакль. Пристыженно зыркнул по сторонам: хоть бы камень попал под руку или палка! Пусто. И не нашел наш Иван Иванович другого средства спасения, кроме бегства. Бежал как-то скованно, стеснительно, зажав в кулак разорванное место, так что воодушевленный легкой победой гусак настиг его, когда он споткнулся о травяной холмышек, и на этот раз уже напрочь отхватил кусок материи на заднем месте.

— Цыц! Цыц, окаянный шипун! — отбивался Охапкин, пятясь к крыльцу Павла Евсеночкина.

Павловы брюки оказались ему опасно тесны, чувствовал себя в них конфузливо после привычных галифе, пузырями раздувавшихся на ногах. Пришлось старухе срочно штопать дыру…

Без малого месяц прошел, а стыдно появиться в Шумилине: каждый встречный ухмыляется и непременно поглядывает на новые галифе, как будто и на них отыскивает заплаты. Да и у себя в селе злословят, и до района донеслось.

И вот в эту-то самую пору, когда Охапкин страдал от уязвленного достоинства, словно бы специально поддержать его упавший дух, в Ильинское заявился некто Никифор Христофорович Пилипенко, промышлявший лес для своего колхоза на Харьковщине. Это был квадратный человек на коротких ножках, голова его покрывалась соломенной шляпой, из-под которой живо и все время как бы изучающе посматривали черные нездешние глаза. Лицо было примечательно очень сдобными, выпуклыми щеками, так что круглый нос будто бы катился по желобку между ними и застрял в самом узком месте. Руку приезжего оттягивал повидавший дороги саквояж, схожий со своим владельцем угловатой кубатуристостью. В саквояже покоились две бутылки (тоже квадратные) с привозным напитком, разделенные большущим шматком соленого свиного сала.

Пилипенко не пошел сразу в контору, сначала потолковал с мужиками возле магазина, кое в чем осведомился, что касалось председателя «Ударника». После этого уже уверенней поширкал пыльными ботинками по лопухам у правленского крыльца и ступил на него, поодернув замявшуюся полу пиджака.

Поздоровался с Охапкиным как с давним знакомым по имени-отчеству, повел речь о том, что приехал больше чем за тысячу верст, что колхоз у них миллионер, но большая нужда в лесе, дескать, выручайте братья-славяне.

Охапкин слушал его со скучающим видом, соображая про себя, надежен ли человек, и стоит ли вообще затевать такую сделку. Конечно, неплохо бы пополнить скудную колхозную кассу одним махом, без всяких затрат со своей стороны. Без денег — худенек. Лес? Плевать на него — сам по себе растет, ухода не требует. Вот начальство по головке не погладит, скажет, легким способом вздумал поднимать сельское хозяйство. Первый секретарь теперь новый, прислан из другого района, его еще не успели узнать, все гадают, какой ветер подует с торца стола. А тайно эту операцию не провернешь.

— Сколько надо лесу? — спросил он, пыхнув дымом, как вулкан, до самого потолка.

— Та-а, трошки! — встрепенулся гость. — Вагона два… Вам не в убыток, и нам не корысть.

— М-да… Это ведь не калач, за пазуху не сунешь, — с недомолвками отвечал Охапкин. — Много ли у нас строевого лесу — весь отмежеван в госфонд.

— Не беспокойся, Иван Иванович, усе будет у порядке. Гроши — скилько спросишь, без обиды. Хлопцы при-идуть зо своими машинами, ты кажи, где рубить… Та, я забыв про свой документ! — вспомнил Пилипенко и достал из саквояжа командировочное удостоверение, умышленно положенное туда. — Тут усе обозначено: як мени кличут, який колхоз, и подпись нашего председателя Буханько за печатью.

Крутоплечие бутыли, мерцавшие, как лед, в расчетливо приоткрытом саквояже, невольно притягивали взгляд Охапкина, державшего в толстых пальцах удостоверение. Где же устоять перед таким искушением, тут без лишних слов все понятно, все натурально, красноречиво. Охапкин потревоженно крякнул, в нем уже началась борьба порочной склонности и рассудка. На некоторое время выручили заходившие по разным надобностям люди: счетовод с бумагами, бригадирка насчет мешков — не во что затаривать хлеб, телятница, не первый раз просившая себе подмену.

Как только выдался момент, Пилипенко, успевший отметить благоприятное воздействие, произведенное на собеседника содержимым саквояжа, прищелкнул по нему пальцем и предложил без обиняков:

— Добре было бы, Иван Иванович, побачить у другом мисте, з чаркой, без спешки — здесь дюже мешают. Можно или не можно?

Охапкин, потирая висок, смотрел в окно, как будто решал мучительно важный вопрос. Ответил вроде бы даже с неохотой:

— Можно чуток… Только время-то неудобное. У вас уж небось кончили уборочную?

— Та нет, если бы тилько зерно, а то и подсолнух, и буряки.

— Машину вот отпустил. Ну, шут с ней, пешочком дойдем…

Через пятнадцать минут они сидели в гостеприимной сторожке Фили. Пилипенко по-хозяйски пластал ножом шпиг, предусмотрительно бросил кусок и кобелю Цыгану, встретившему его недружелюбным рыком. Сам Филя с услужливой готовностью суетился около стола, заговаривал с тороватым гостем:

— Прежде штофом назывались экие-то бутылки. Самогонка?

— Горилка.

— Всамделе горит?

— Як спирт. Во! — Пилипенко плеснул на стол и чиркнул сразу две спички — взялось голубым блуждающим пламенем.

— Это закуривать опасно — внутре может вспыхнуть. Хе-хе! — взвеселился Филя.

Попробовали. Охапкин удовлетворенно крякнул. Подслеповатые глазки Фили сначала заслезились, потом ожили, вроде бы даже прибавились. Похвалил:

— Хороша душегрейка! У нас это заведение стало переводиться. А вы, дорогой товарищ, извиняюсь, из хохлов будете?

— С Украины, — поправил Пилипенко.

— Так, так… понятно.

— Лес покупает для колхоза, — пояснил Охапкин.

— Понятно, понятно… А своего-то, значитца, нет?

— Нема, степь.

— Худо. Пусто, голо без лесу-то. Из чего же избу построить?

— Мазанки у нас глиняные.

— Это все равно что шалаш, — не одобрил Филя.

— Та нет, справные хаты, що зря хаять.

Повторили. Охапкин аппетитно нажимал на сало, хмель не вдруг пробирал его, но лицо запылало. Пилипенко прямо деревянной ложкой удил мед, вдруг ему пришла в голову идея.