Maxximum Exxtremum - Алексей Шепелев

41.

Впечатления меня переполняли, но единственное что я написал: «heroin — ya, poesia — no!» и понял, что поэтическое моё творчество (и мышление) на этом закончилось.

— Теперь, — сказал я ей многозначительно, — я понимаю, почему ты ничего не пишешь.

Она не поняла, о чём речь.

— Всё, что хотелось описать, чувствуешь непосредственно.

— Бред, — сказала она, и это и был, конечно, бред, но с виршеслагательством было действительно покончено.

12 числа я подумал, что всё, хватит. Надо срочно сваливать, иначе… Осталась последняя зелёная бумажка (то есть считай, 300 р. от неё), есть я тоже пять дней ничего не ел, кроме того, сегодня в пять часов в б-ке меня будут награждать Международной Отметиной имени отца русского футуризма Д. Бурлюка, и главное — туда должна прийти Инна.

Не скрою, что хотелось в основном одного — именно этого и продления именно такого нашего совместного прожитья. Наконец-то, со злой иронией думал я, нашли на чём обосновать отношения — общие интересы, взаимопонимание — всё налицо! Была даже мыслишка съездить забрать оставшиеся деньги и поступить с ними точно так же, но это уж совсем.

Она вызвала своего знакомого таксиста, съездила, мы изрядно подкрепились, и я безаппеляционно объявил, что должен уехать по делам. Она сказала, что сейчас как раз поедет в банк получать перевод, и всё будет (хотя наверняка именно поэтому меня не так сильно удерживала). Они довезли меня почти до библиотеки.

Я всё-ещё чувствовал себя великолепно. Бирюков, поприветствовав меня, попросил, чтобы я вёл себя прилично и как-нибудь заменял бы чем-нибудь особо непристойные слова. Все были тут и весьма чем-то довольные, ТВ и т. п., однако Инночки не наблюдалось. Я спросил телефон, набрал её и она сказала, что не придёт.

И вот я уже получаю Отметину Бурлюка из рук Бирюка (учреждена Академией Зауми, коей Сергей Евгеньевич Бирюков, основатель и руководитель — прежде чем свалить в Германию, он был всем нам — даже мне и прочим профанам «ОЗ»! — наглядный Нагваль-учитель: просто своим существованием здесь, рядом с нами — и теперь иногда навещает…). «За творческие достиги» — с такой же формулировкой, объявляет С. Е., награду получает и поэт Виктор Iванiв!

Начинаю читать.

Я хочу та-та-та, но с хорошим телом —надо что б девчонки занимались делом!

…Намокнув, следы инъекций превращаются в синяки, руки немного болят и вообще как-то скучно-муторно. Рубашку не снимаю; лежу, даже не ем…

…13-го марта. Инна.

— Куда же ты исчез на целую неделю?

— Ды я что-то приболел…

Видит, что я бледен, знает, что я голоден, приглашает меня к себе домой.

Вот её спальня, кроватка. «Лёх, а давай…», — полудетское, почти картаво-скомканное произношение — в уши мне так и стучится кровью обычное начало её многих обращённых ко мне фраз — а далее она тем же вокалом и тоном — о, это нестерпимо, други! — начинает пояснять такое, такое… как она встанет, и что я должен делать и как!.. И я… С постера на меня лыбятся участники группы «BELLBOY» — четыре рослых загорелых нордическо-арийских красавца и одна красавица — все как на подбор со свастикоподобными тату! — Толя даже подмигивает… «А, Лалита-то, из их группы? — говорит голос Зельцера, усмехаясь, — винтовая, мы с ней одно время вместе ширялись. Теперь вот она замужем и ребёнок у неё…» Ярко-алым Наполеоновским вензелем пылает перечёркнутое начальное «Н»… В глазах, в голове у меня темнеет и я чуть не падаю.

…Через неделю я «приболел» ещё на неделю.

42.

Поездка в СПб. по приглашению изд-ва всё как-то откладывалась и в конце концов была под большим вопросом. У меня был своеобразный (вполне тривиальный) план: я отписал Базарову, что поеду купейным и приеду не один, а с девушкой, и, соответственно, пригласил с собой Инночку — бабло на проезд, номер в гостинице — всё от них, как и подобает насосу. Моё дело — проверить корректуру да достойно повести себя в знаменитой щекотливой ситуации Гумберта с его падчерицей — дабы «некоторое кровосмешение» произошло (как бы) само собой… (Тем паче, что она пару раз там бывала — всем продвинутым (безмозглым) малолеткам «безумно нравится» сей град Ивана, Лермонтова, Тургенева, Толстого, Булгакова, тёмных ночей и подземных ходов.) Он ответил: «…некоторые сложности… но Вы можете себе позволить», однако срок с конца февраля передвинулся в совсем уже абстрактное будущее, в наступлении коего я стал совсем нервозно сомневаться (к тому же некрасиво: всем уж разрекламировал поездку). Я стал форсировать события. Получив наконец окончательный ответ от Инны (вернее, её родителей — «Какой такой А. Шепелёв?!»), купил билет, позвонил Базарову и сказал: «Завтра буду, один» (позвонил Зельцеру — думал, может всё же её взять, но она была совсем — вокал её звучал, как искорёженная пластинка, политая маслом, с записью словаря русского мата).

Инночка, прямо из своего колледжа, примчалась меня провожать. Сказала, что через недельку как раз поедет в Москву, и если я всё-таки решусь тоже поехать туда (чтобы 23-го выступить на фестивале звучащей поэзии), то давай тогда там и встретимся — у памятника Грибоедову (хорошая, кстати, фамилия). Я нарисовал ей схему, сказал: «До встречи» (в которую верилось совсем с трудом) и, не выдержав, привлёк одной рукой (свободной) за талию и попытался поцеловать — она отвернулась, и получилось почти в щёчку, но вполне смачно…

43.

После всех приключений долгожданная встреча с Базаровым всё же состоялась; потом знакомство с Крусановым, а потом от него поступило предложение, закончив ещё кое-какие дела (у Крусанова — служба, у меня тоже — уже в первый день я начал клянчить у Оли Чумичёвой книжки, и теперь подрядился «в счёт оплаты» таскать по этажам упаковки) пойти куда-нибудь и выпить водочки. И пошли. Пил я мало и неохотно — вчерашний стресс, боязнь повторения чего-нибудь подобного, (а то и более нехорошего!), и опять чувствовал себя плохо физически — и Крусанов шутил: «А я-то почитал-почитал и подумал: вот ведь дают ребяты!» Он ещё много расспрашивал о Тамбове, о героях, обо мне. Мне было нечего спросить, поэтому я попросил его подарить мне свои книжки.

На другой день повторилось всё то же. Павел Васильевич повёл меня в свой любимый «Борей» (по пути зашли к нему домой за книжками и деньгами — я от своих намеренно взял мало), но тот был закрыт. Хотел показать мне центр — но показал только через дорогу дом-музей Ф. М. (да подле своего дома: «А во-он в том розовом доме жил Розанов»), а потом мы зашли в ближайшее питейное да там и осели.

На четвёртый — что и в первый. После второй он сказал, что сейчас пойдёт пить водку к своему другу писателю Василию Аксёнову (ох уж это мне противостояние — у питерцев, блин, даже свой Аксёнов!), там ещё наверно будет В. Л. Топоров, директор изд-ва «Лимбус-Пресс», так что если есть эмоция…

Павел Васильевич купил водки, а я — как всегда хочу есть! — кило сосисок и банку квашеной капусты, оказавшейся маринованной. Оказалось, что питерский Аксёнов, бывший сибиряк, живёт в что ни на есть кондовейшей коммуналке, на кухне которой таким продуктам и посиделкам самое место. Мы распивали водочку, закусывая капусткой и предоставленной хозяином черемшой, варили сосиски и беседовали, как водится, о лит-ре. Аксёнов говорил, что ничего современного не читает из принципа — неинтересно, вообще мало читает, только перечитывает иногда несколько книг, которые считает гениальными. Крусанов же говорил, что он читает очень много и читать ему, даже по долгу службы, интересно — иной раз диву даёшься — «например, пятнадцатилетняя юница лишает себя девственности деревянным молотком!» (ну это уж ты загнул!) — что для писателя весьма пользительно (ну да). Спор был весьма жарким. Я пытался их примирить, развивая свою теорию о том, что есть два вида насоса — тот, кто в идеале читает всё, и тот, кто не читает ничего — гении к этим полюсам приближаются, а остальные барахтаются посередине. Алкоголь амортизировал идеализм, и они понимающе закивали и откупорили ещё одну. Я меж тем уже клевал и стал отказываться от чарки… Потом пришёл В. Л. Топоров с литровкой, и опять понеслось…

Крусанову, однако ж, надо было куда-то уходить, и я, несмотря на настоятельные приглашения остаться, боясь что не найду дороги, пошёл с ним. «Хотел в клуб поехать, послушать брутальненькой музычки, — сказал я, вздыхая, в метро, — а теперь вот уж и не знаю…» — «А что так?» — «Что — видите, в каком я виде…» — «Поехай, Алёша, ну что же ты?..» И я поехал.

«Ну что?» — сросил «питерский фундаменталист» на другой день. «Ды вот, едва могу говорить…» — выговорил «тамбовский подонок», болезненно сглатывая, демонстрируя ссадину и синяк на лбу, слипшиеся волосы, засохшую кровь на воротнике и даже пострадавший язык. — «Ну вот, другое дело», — похвалил наставник.