По морю прочь - Вирджиния Вулф

Она готовилась к выходу рассеянно, впрочем, ее руки были к этому так привычны, что почти все делали сами. Когда Эвелин спускалась вниз, кровь в ее жилах побежала быстрее, но тоже сама по себе, потому что в душе ее царило уныние.

Мистер Перротт уже ждал ее. Он вышел в сад сразу после обеда и гулял по дорожкам туда и обратно больше получаса, сильно волнуясь.

– Я опоздала как всегда! – воскликнула Эвелин, приметив его. – Но вы должны простить меня: мне надо было собираться… Ох ты! Похоже, будет гроза! А в бухте новый пароход, да?

Она посмотрела в сторону бухты, где пароход как раз бросал якорь, над ним еще висел дым; на волнах была заметна быстрая темная рябь.

– Мы ведь уже забыли, что такое дождь, – добавила Эвелин.

Но мистер Перротт не обращал внимания ни на пароход, ни на погоду.

– Мисс Мергатройд, – как всегда церемонно начал он, – боюсь, я попросил вас прийти сюда по весьма эгоистическим мотивам. Полагаю, нет нужды еще раз заверять вас в моих чувствах, но, поскольку вы скоро отбываете, я посчитал, что не могу расстаться с вами, не спросив: есть ли у меня хоть какие-то основания надеяться, что я когда-нибудь стану небезразличен вам?

Он был очень бледен и, по-видимому, не в силах сказать что-то еще.

Прилив жизненных сил, который Эвелин ощутила, спускаясь бегом по лестнице, теперь иссяк, и она почувствовала себя беспомощной. Сказать ей было нечего, она ничего не чувствовала. Вот он просит ее, в старомодных чинных выражениях, стать его женой, а она испытывает к нему меньше, чем когда-либо.

– Давайте сядем и обсудим это, – сказала она неуверенным голосом.

Мистер Перротт последовал за ней к выгнутой зеленой скамейке под деревом. Они сели и воззрились на фонтан, который давно не работал. Эвелин все смотрела и смотрела на фонтан вместо того, чтобы обдумывать ответ: сухой фонтан как будто символизировал суть ее жизни.

– Вы мне, конечно, небезразличны, – торопливо начала она. – Я же не каменная. По-моему, вы один из самых милых моих знакомых, к тому же один из самых умных. Но я хотела бы… Я не хотела бы, чтобы вы испытывали ко мне именно эти чувства. Вы уверены в них? – В этот момент она искренне желала, чтобы он сказал «нет».

– Вполне уверен, – ответил мистер Перротт.

– Видите ли, я устроена не так просто, как большинство женщин, – продолжила Эвелин. – Пожалуй, мне нужно нечто большее. Я точно не знаю, что я чувствую.

Он сидел, смотрел на нее и ничего не говорил.

– Иногда мне кажется, что я по своей природе не могу испытывать сильные чувства лишь к одному человеку. Вы найдете себе жену получше. Очень хорошо могу представить, как вы будете счастливы с другой.

– Если, по вашему мнению, есть хоть малейшая возможность, что вы ответите мне взаимностью, я вполне готов подождать, – сказал мистер Перротт.

– Ну вот, спешить некуда, правда? Давайте, я все обдумаю, напишу или скажу вам, когда вернусь? Я еду в Москву. Я напишу вам из Москвы.

Но мистер Перротт не отступал:

– Вы оставляете меня в полном неведении. Я не прошу о встрече… Это было бы в высшей степени неразумно. – Он замолчал, глядя на гравиевую дорожку.

Не дождавшись ответа, он продолжил:

– Я прекрасно понимаю, что я не… что не могу предложить вам ничего особенного при том, каков я есть и как я живу. Все время забываю: вам это не может казаться чудом, как мне. До встречи с вами я жил очень тихо – мы вообще очень тихие люди, я и моя сестра, – и я был вполне доволен своей судьбой. Моя дружба с Артуром была для меня важнее всего в жизни. Но теперь, когда я узнал вас, все изменилось. Вы как будто оживляете все вокруг себя. Теперь жизнь кажется полной возможностей, о которых я никогда и не мечтал.

– Это же чудесно! – воскликнула Эвелин, сжимая его руку. – Вы вернетесь и предпримете множество разных дел и прославитесь на весь мир; а мы с вами будем друзьями, как бы оно ни вышло… Мы ведь будем большими друзьями, правда?

– Эвелин! – вдруг простонал он, обнял ее и поцеловал. Это не было ей противно, но и впечатления никакого не произвело.

Она опять села прямо и сказала:

– Никогда не понимала, почему нельзя оставаться друзьями – хотя у некоторых это получается. Ведь дружба изменяет весь мир, не так ли? Мало что еще так важно в человеческой жизни, разве нет?

Он посмотрел на нее с недоумением, как будто не совсем понимал, что она говорит. Сделав над собой значительное усилие, он встал и сказал:

– Пожалуй, я дал вам знать о своих чувствах и добавлю только, что могу ждать столько, сколько вам будет угодно.

Оставшись одна, Эвелин принялась ходить по дорожке туда и обратно. Что же все-таки имеет значение? Какой во всем этом смысл?

Глава 27

Весь вечер собирались тучи, пока совсем не затянули небесную синь. Казалось, расстояние от земли до неба уменьшилось, воздуху стало тесно, и он уже не мог свободно перемещаться в пространстве. Волны тоже сгладились, как будто их придавило. Листья на кустах и деревьях висели, прижавшись один к другому, и чувство угнетенности и несвободы еще усиливали стрекочущие звуки, производимые птицами и насекомыми.

Освещение и тишина были так новы, что гул голосов, обычно наполнявший столовую в часы трапез, прерывался заметными паузами, во время которых становился слышен перестук ножей о тарелки. Первый раскат грома и первые тяжелые капли, ударившие в окна, вызвали тревожное оживление.

– Начинается! – было сказано одновременно на нескольких языках.

Последовала глубокая тишина, как будто гром ушел куда-то в себя. Только люди принялись опять за еду, как в окна влетел порыв холодного ветра, взметнувший скатерти и юбки, блеснула вспышка, и тут же грохнуло – над самой гостиницей. Зашелестел дождь, и сразу послышались резкие хлопки закрываемых окон и дверей, которые всегда сопровождают грозу.

В столовой внезапно стало намного темнее: ветер как будто нес над землей волны мрака. Некоторое время никто не пытался есть, все сидели и смотрели в сад, держа вилки на весу. Теперь вспышки сверкали часто, освещая лица как будто для фотографирования, застигая на них неестественные и напряженные выражения. Громыхало близко и сокрушительно. Несколько женщин привстали со стульев и сели опять, но ужин продолжался, хотя и несколько скованно – все глаза были обращены в сад. Кусты за окнами были взъерошены и побелели, ветер так напирал на них, что они пригибались к земле. Ужинающим приходилось обращать на себя внимание официантов, а тем – торопить поваров, потому что все были поглощены созерцанием бури. Гром вроде и не собирался слабеть, наоборот, он как будто сосредоточил всю свою мощь прямо над гостиницей, а молнии каждый раз метили прямо в сад, поэтому первоначальное оживление сменилось мрачноватой подавленностью.

Торопливо покончив с едой, люди собрались в холле, в котором они чувствовали себя в большей безопасности, чем где-либо, потому что там можно было расположиться подальше от окон и только слышать гром, но ничего не видеть. Маленький мальчик заплакал, и мать унесла его на руках.

Пока гроза продолжалась, никому не хотелось садиться, небольшие группки стояли в центре, под застекленной частью крыши, в желтоватом свете, глядя наверх. То и дело при вспышках молнии лица людей окрашивались в белый цвет; наконец разразился оглушительный удар, от которого задрожали стекла в верхних рамах.

– Ах! – одновременно воскликнуло несколько голосов.

– Вот это ударило, – произнес какой-то мужчина.

Ливень усилился. Он как будто затушил молнию с громом, и в холле стало почти совсем темно.

Через минуту-другую, когда не было слышно ничего, кроме размеренного стука дождя в стекло, напряжение начало спадать.

– Гроза кончилась, – сказал кто-то.

Одним прикосновением были включены все электрические лампы, высветившие толпу людей, которые стояли, подняв лица к застекленной крыше; однако, увидев друг друга при искусственном освещении, все сразу опустили головы и начали расходиться. Еще несколько минут дождь хлестал по крыше, раз или два ударил гром, но тьма начала рассеиваться, и шелест капель стал потише: было ясно, что огромная масса взбаламученного воздуха уходит прочь, уносится в сторону моря вместе со своими тучами и огненными разрядами. Здание, которое казалось таким маленьким в грохоте бури, опять стало надежным и большим, как обычно.

Когда гроза утихла, люди в холле расселись и с приятным чувством облегчения начали рассказывать друг другу истории о страшных бурях, а многие обратились к своим ежевечерним занятиям. Принесли шахматную доску, и мистер Эллиот, на котором в знак недавней болезни вместо воротничка был шарф – хотя во всем остальном он вернул себе прежний облик, – вызвал мистера Пеппера на финальное состязание. Вокруг них собралось несколько дам с рукодельями, а у кого их не было – с романами, чтобы надзирать за игрой, как будто они присматривали за двумя мальчуганами, играющими в шарики. Время от времени дамы поглядывали на доску и делали мужчинам ободрительные замечания.