Вернуться в осень - Павел Стретович

Сергей вздохнул и двинулся вперед, с каждым шагом набирая скорость — его не оставляло предчувствие надвигающейся опасности, и казалось, что он может куда-то опоздать… Местность быстро понижалась, в мутных клубах совсем исчезли силуэты деревьев, под ногами все чаще начали попадаться камни. Потом исчезли и камни, и он осторожно ступил на ровную, как стол, и растрескавшуюся поверхность пересохшей глины. Земля слегка подрагивала под ногами, из густой сетки мелких трещин поднимались струйки пара… «Это что, гейзер под ногами? — мелькнула испуганная мысль. — А если провалиться?» Но ощущение беды нарастало, и он почему-то верил этому… Может быть, потому, что очень боялся опоздать. Ноги быстро понесли через трещины…

Глава 7

«Вот. Вот оно… Только это может быть чем-то, потому что если иначе — то я просто грубо ошиблась…»

Шульга нахмурилась, внимательно разглядывая развалины какого-то строения, похожего на храм. Ничем не примечательные развалины — обвалившаяся внутрь крыша, широкие взмахи почерневших крыльев-колонн по бокам, кое-где тоскливо белеют остатки лепных украшений… Если бы не одно — они находились как раз на границе Голубой Черты. Голубой туман пересекал развалины, оставляя дальнюю часть расплывшейся и замутненной — уже по ту сторону, в другом и непонятном мире. И еще одно…

Шульга два часа непрерывно наблюдала за развалинами из кустов и ни разу не заметила ни единого движения. Мир за туманом всегда жил, там время от времени возникали силуэты пауков и разных тварей — нечисти Роха, они жили — появлялись из глубины и исчезали, возникали и пропадали, — занимаясь какими-то своими, неведомыми делами. А в развалинах никого не было. Там никто не появлялся, никто не ходил, не бегал, не ползал… И это давало надежду. Надежду на то, что там может оказаться шахта…

Шульга вздохнула. Она никогда не видела мрак-шахт — никто бы не рискнул подводить человеческих детей до клятвы верности Магрому к порталам-мостам, но курс подготовки включал и эти знания. Это была бы очень крупная удача, настоящее везение… К тому же оставалось последней надеждой, самой последней…

Она обернулась и бросила продолжительный взгляд к горизонту, вдоль Голубой Черты — взгляд, полный тревоги и разочарования. Ибо там, уже в пределах прямой видимости, было видно окончание Голубого тумана. Там поднималась стена непроницаемой Ночи. Стена не тумана, а черной всепоглощающей тьмы, где не бывает солнца, не бывает света и никогда не бывает и не может быть жизни, нормальной жизни… Всеобъемлющая Наступающая Ночь.

Она прошла Голубую Черту почти из конца в конец, и только здесь нашла хоть что-то, заслуживающее внимание. Или это оно — то, что увидел перед смертью Энист и что не хотела, чтобы узнали другие, Эллоя, или все. Окончательное, предсмертное «все». Окончательное «все» своей жизни, надежде, будущему… И не было смысла тянуть до завтра — «завтра» не покажет ничего нового.

Шульга медленно приблизилась к развалинам, бросая вокруг настороженные взгляды. Ничего. Только тихо прошелестел ветерок, прокатившись волной по густой, разросшейся здесь траве и закачав широкие листья притулившихся к стенам лопухов. Ничего… Она перепрыгнула через поваленную колонну и, поднявшись по заросшим ступеням, заглянула внутрь широкого входа — под ногами хрустнули осколки битого кирпича. Также ничего. По крайней мере на этой стороне. Просторный, заваленный битым камнем и мусором зал без крыши пересекала мутная колышущаяся стена тумана; сквозь белесую мглу смутно чернел вход в следующую часть здания. Так…

Она вздохнула и собралась с силами. Сейчас она пересечет Голубую Черту. Сейчас произойдет то, о чем не раз холодно предупреждала Эллоя, что не раз приходило в голову почти каждому — вместе с паникой и ужасом, о чем, бывало, со страхом перешептывались между собой дети, с опаской оглядываясь вокруг и бросая безнадежные взгляды за горизонт. Сейчас произойдет то, что навсегда поставит ее по другую сторону мира, закона, навсегда отгородит от всего знакомого и привычного. И ненавистного… «Поэтому — пускай. Пускай уж лучше так».

Она зачем-то набрала в грудь побольше воздуха и ринулась вперед, как ныряльщица в ледяную воду. Виски и затылок сдавила волна страха и ужаса — к этому она почти привыкла в багровом Иррагорте, но сердце зашлось от ощущения нависшей неотвратной беды. Видимый мир сразу сузился и стал колышущимся, голубовато-расплывчатым. Все. Свершилось. Больше назад пути нет. «Что-то произошло в этом мире, — почему-то пришло в голову. — Что-то. Кто-то где-то вздрогнул, кто-то что-то потерял и кто-то что-то нашел…» И где-то там неожиданно подняла голову, прислушиваясь к чему-то, Эллоя…

Шульга вытерла со лба липкий пот и, настороженно оглядываясь, заглянула в открытый вход на противоположной стене. Какой-то коридор с залами… Она медленно вошла, готовясь при малейшем движении сигануть к выходу. Когда-то двери в залы были стеклянными, но теперь стекло было выбито и мелкими осколками скрежетало под ногами, отдаваясь под сводами быстро гаснущим эхом. Мозаичный пол покрывал толстый слой пыли и обвалившейся штукатурки, стены проглядывали каменной кладкой и глубокими бороздами непонятных царапин. По углам — изломанные остатки каких-то изваяний… Пусто и тоскливо.

В конце коридора обнаружился еще один вход — вниз, в темноту, убегали плоские ступени круглой лестницы. Шульга, стараясь сдерживать заколотившееся сердце, быстро вернулась и пошарила в пустых залах — кое-где на стенах оставались огарки старых факелов. Потом долго высекала искру дрожащими руками. Когда наконец вспыхнул и запылал, набирая силу, огонь — побежала вниз, прикрывая от сквозняка пламя рукой.

Лестница привела в круглый зал — в центре виднелся парапет колодца. Шульга закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов: «Бог мой, неужели…» Потом подошла и глянула через борт вниз…

Факел выпал из ослабевшей руки и закружил вниз, описывая в темноте замысловатые круги и зигзаги, потом достиг дна и взорвался грудой быстро тухнущих искр. Шульга сжала голову и медленно опустилась на пол. Бог ты мой, Бог… Это была она, это была мрак-шахта, только без мрака… Портал без дверей. Это уже был не портал, это была теперь никому не нужная труба — самый обычный колодец. Да еще и без воды… Отчаяние, захлестнувшее от кончиков ног до затылка, вырвалось наружу и прокатилось по залу дробящимся эхом глубокого стона. Девочка обхватила колени руками и тихо заплакала, уставившись в пустоту — всхлипывая и икая, и размазывая по грязным детским щекам обильные соленые слезы, которые никак не хотели останавливаться и только оставляли на языке свой особый и почти забытый с годами привкус… Обильно и с горечью, и с потерянной надеждой, с надеждой не только на жизнь и какое-то будущее — на мечту…

Она сидела так долго, очень долго, вперив безжизненный взгляд в темноту. Давно остановились и высохли слезы, оставив разводы на грязных щеках, перестало вздрагивать и сжиматься переполненное сердечко, прошли обиды и горечь, и вздохи — но осталась, осталась и разрасталась, заполняя собой все пространство внутри, нудящая глухая пустота. Пустота и в душе, и в мыслях, и в сердце…

Она не удивилась, когда сверху донесся звук множества шагов и на лестнице заплясали отблески факелов. Она не произнесла ни слова и не сопротивлялась, когда ее подхватили черные руки и поволокли наружу, и бросили в пыль — прямо к ногам холодно улыбающейся Эллои. Она не застонала и ничего не сказала — только подняла голову и посмотрела в глаза, ледяные глаза своей бывшей наставницы и надзирателя. Очень бы удивился этот надзиратель, если бы узнал, что она там искала. Ей не надо было прощение, она не хотела ничего себе вымаливать — она искала сочувствия. Капельку, маленькую крошку сочувствия и тепла. Маленькую дольку жалости и сострадания — без которых просто не могут существовать дети…

В темных глазах было чувство. Там было и всегда жило чувство. Но не сострадание и жалость. Там жила ненависть — ненависть к ним всем, детям, и еще… радость. Радость и предвкушение от… Шульга не хотела задумываться — от чего. Она просто закрыла глаза, на которых стали опять появляться предательские слезы.

Она была дочерью принцессы и внучкой короля. Но еще она была маленькой двенадцатилетней девочкой, которая умеет мечтать и видеть сны, боится страшного и пугается плохого, и по крупицам ищет доброту и тепло — чего так и не смогла вытравить из нее Эллоя. И, как и все дети в ее возрасте, завышение считала себя почти взрослой и, как и все дети, не рассчитала своих сил…

Она еще молчала, когда мрачные морги вбивали в камень — тут же, рядом с развалинами храма — острые клинья от ручных кандалов. Когда приковывали ее этими кандалами к стене. Но уже начала отходить в сторону отупелость, начало постепенно спадать безразличие — сердечко заволновалось, забеспокоилось и начало тихо и бесповоротно наполняться ужасом. Ужасом перед тем, что вряд ли молча смог бы вынести и любой из взрослых…