Собрание сочинений. Том 5. 2001-2005 - Юрий Михайлович Поляков

– Ты тоже.

– Но мы же договорились! За что я тебе плачу? Ты можешь мне объяснить?

– Наверное, за прошлое? – усмехнулась она. – И поэтому так мало!

Лето промчалось в любовном помрачении. Это была растянувшаяся на несколько недель тропическая гроза с душными сумраками, ослепительными молниями и живыми ливнями. Курсант Свирельников просыпался каждое утро в страхе: если в назначенное время он не увидит Тоню, то случится что-то непоправимое, что-то ужасное. Абсолютно счастлив он бывал только в тот миг, когда в никчемной московской толпе вдруг возникала она, легкая, гордая и чуть смущенная своей непунктуальностью. А потом почти сразу его охватывала предпрощальная кручина.

Тоня никогда не приходила на свидание вовремя. (Как говаривал замполит Агариков: «У женщин всегда все позже!») Однажды она опоздала на полтора часа, потому что ехала с дядиной дачи, а дневные электрички, как назло, отменили из-за ремонта дороги. Свирельников ждал в метро на станции «Парк культуры» и мучительно высматривал ее силуэт в пассажирской толчее, закипавшей у дверей поезда. Но всякий раз платформа бесплодно пустела. Зато во тьме тоннеля уже брезжил надеждой мечущийся свет нового выныривавшего из земли состава – и все повторялось сначала. Как в жизни! Как в жизни… Он, конечно, догадывался, что случилось непредвиденное, что ждать, наверное, более не стоит, но при этом готов был стоять на этом сладко-мучительном посту до самого закрытия метро, а потом пешком идти к ее дому…

– Я тебе плачу за то, чтобы ты смотрела за нашей дочерью! – жестко сказал директор «Сантехуюта».

– Свирельников, она взрослая! Взро-сла-я! Живет у подруги, сюда только приезжает. Может быть, мне вместе с ней в институт ходить и по мальчикам?

– По мальчикам? – усмехнулся он. – Это твое дело. А в институт не помешало бы! Ее снова отчислили, чтоб ты знала! И выкупать приказ об отчислении я больше не буду.

– И не надо!

– Что значит «не надо»?

– Я знаю, что ее отчислили.

– Как – знаешь?!

– Мы так с ней решили.

– В-вы… Вы решили?!

– Ей не нравится этот институт. Она будет поступать в Высшую школу дизайна.

– Какого еще, на хрен, дизайна? Почему я ничего не знаю?

– Ты хочешь, чтобы я ответила?

– Хочу!

– Потому что надо общаться с дочерью, а не с ее однокурсницами! – Сказав это, Тоня гадливо поморщилась.

…По закону подлости она появилась как раз в тот самый момент, когда курсант Свирельников после долгих колебаний отлучился наверх, чтобы позвонить ей домой, а когда, не дозвонившись, спустился вниз, то нашел Тоню на платформе – растерянную, чуть не плачущую. И тогда он впервые по-настоящему понял, что совсем даже небезразличен ей. Оказывается, этой ироничной филологине было необычайно, жизненно важно, дождется он или нет. Вообще любовь состоит из жизненно важных мелочей, и когда жизненно важные мелочи становятся обычными мелочами, любовь заканчивается. Увидав Свирельникова, Тоня нахмурилась и улыбнулась одновременно:

– Я думала, ты не дождался…

– Я… Я бегал звонить…

По телефону они могли говорить часами, к возмущению Федьки и к раздражению Полины Эвалдовны. Кстати, когда Тоня привела кавалера знакомиться с матерью, та сказала: «Ну наконец-то я вижу молодого человека, из-за которого не могу нормально позвонить по телефону!» Но говорили они часами совсем не из-за того, что им многое нужно было сказать друг другу. Сказать им тогда, по правде, было почти нечего. Те, кому есть что сказать, предпочитают молчать, ибо чувство от слов беднеет и иссякает. Просто, позвонив по какому-нибудь пустяку и, таким образом, связав себя с ней неведомым электрическим чертенком, бегущим по проводам, он уже боялся отпускать Тоню в ее отдельную жизнь, покуда неведомую и потому таившую в себе угрозы для начинавшейся любви. Судя по всему, она чувствовала то же самое. И они говорили, говорили, говорили, пока домашние силой не оттаскивали их от телефонов…

– Это говоришь мне ты? – возмутился он.

– А ты хочешь, чтобы это сказала тебе Алена?

– Алена и тебе кое-что сказать может!

– Что именно?

– Пойдем покажу!

– Куда?

– Пойдем! – Он схватил ее за руку и потащил к детской.

– Отпусти! – упиралась она.

– Нет, ты посмотришь!

– Пусти-и-и!

– Могла бы не на глазах у дочери! – сурово молвил Свирельников, втолкнув бывшую жену в комнату и указав на «куклограмму» жестом государственного обвинителя.

Впервые они поцеловались только в январе, в подъезде, после почти часового прощания, и он чисто механически, почти «по-краснознаменному», сжал сквозь пальто ее упругую грудь. Она отстранилась, посмотрела на забывшегося соискателя с разочарованным удивлением и сказала: «В следующий раз я повешу на себя табличку “Руками не трогать!”». – «А следующий раз будет?» – жалобно спросил похолодевший от ужаса курсант. «А это уж как тебе подсказывает твоя офицерская честь…» И побежала вверх по лестнице, обиженно стуча каблучками. Офицерская честь советовала тут же провалиться сквозь землю и навсегда забыть о том, что у этой умной, язвительной филологини есть нежное тело, пахнущее сумасшествием. На следующий день он с останавливающимся сердцем позвонил и был прощен. С того дня началось медленное и неуклонное завоевание ее плоти…

– Ах, это! – покраснев, засмеялась Тоня. – Я видела… Ну и что? Дочь радуется женскому счастью матери! Что тут плохого? Да и вообще не твое дело! Или ты думал, я теперь всю оставшуюся жизнь буду рыдать? Нет! Я буду смеяться, понял – хохотать!

– Посмотрим, как ты теперь посмеешься!

– А что ты мне можешь сделать?

– Узнаешь!

– Свирельников, ты дурак!

– Ты обещала! Я свои обещания выполняю!

Господи, что это была за сладкая мука ото дня ко дню, от одного благословенного уединения до другого преодолевать ироничное и отчаянное сопротивление, все глубже проникая в пределы девичьего стыда. И чувствовать при этом, что на самом деле все глубже и неотвратимее проникаешь в неприступную ранее женскую жизнь и сам постепенно становишься ее частью. От встречи к встрече Тонины глаза становились все покорнее, а вздохи все глубже и доверчивее. Однажды, уже зная ее почти всю на ощупь, Свирельников наконец уговорил прикоснуться к его курсантскому изнеможению. «Ну, если ты не можешь взять себя в руки!» – вздохнула она и подчинилась. А потом, достав из сумки платок и тщательно вытерев ладонь, скорбно объявила: «Теперь тебе придется на мне жениться!» – «Почему?» – «А потому что такую развратную меня больше никто замуж не возьмет!» И он тут же, в подъезде, совершенно серьезно сделал ей предложение. Но Тоня засмеялась и сказала, что Полина Эвалдовна, заслышав эти брачные бредни до окончания университета, просто выгонит ее из дому. «Будем жить у меня!» – искренне предложил он. «В казарме? – засмеялась Тоня. – Нет, я выйду замуж только за офицера. И прекрати меня втягивать в этот гнусный петтинг!» – «Во что?» – «В то самое! Сначала загс – потом секс!» – ответила она и поцеловала его в нос…

– Можешь не выполнять! – пожала плечами Тоня.

– Богатого себе нашла?

– Нет, только по любви. Ты же знаешь. Зачем мне богатый? Я сама богатая…

– Вот с этого места, пожалуйста, подробнее!

– Подробнее? Пожалуйста! – Она направилась в гостиную. – Я вполне обеспеченная женщина. У меня есть фирма!

– Какая еще фирма? – Он тупо двинулся следом.

– «Сантехуют»! – ответила бывшая жена и улыбнулась с издевательской кукольной наивностью.

– Это моя фирма!

– Не-ет, не твоя! Я теперь тоже кое-что в коммерции понимаю!

– Еще бы! – ухмыльнулся Михаил Дмитриевич и нехорошо кивнул на серебряный семисвечник.

– Свирельников, ты к старости стал антисемитом? Не может быть!

– Это моя фирма! – багровея, повторил он.

– Оформлена она на меня. А ты наемный менеджер. Будешь плохо себя вести – я тебя уволю!

– Что-о?! – Он вскочил и, не помня себя, замахнулся на Тоню заячьим Гамлетом, которого весь разговор крутил в руках.

Окончательное грехопадение состоялось зимой в квартире Валентина Петровича на глазах нескольких десятков невозмутимых зайцев. На время пребывания супругов в санатории Четвертого управления Тоня переселилась туда якобы для того, чтобы спокойно готовиться к диплому, а на самом деле потому, что ее мать в ту пору предпринимала, кажется, последнюю в своей жизни попытку выйти замуж и нуждалась в поздней романтической безнадзорности. Свирельников вырвался в Москву на несколько дней раньше и позвонил прямо с вокзала. Трубку взяла Полина Эвалдовна, с какой-то странной кокетливостью объяснив, что «его интересантка» временно